– Ну и как там? – с надеждой спросил Виктор. – Что говорят барон Альберт, воевода Селифан?
– Отморозки, – процедила госпожа Глухарева. – Ни бе ни ме, ни да ни нет. Вурдалаки называются! Моя бы воля…
– Значит, помогать нам они отказываются? – прервал Виктор злобствования Анны Сергеевны.
– Нет, не отказываются, – прошипела та, – но и ни черта не делают. У них там свои проблемы, а на вас им начхать. – Последнее словечко она произнесла с особым удовольствием. – Но я сегодня же снова отправлюсь в Белую Пущу и поговорю с ними по-настоящему!
– На вас вся надежда, – рассеянно промолвил Виктор. И, оборотившись к слуге, велел: – Теофил, уберите вино.
– Слушаюсь! – Старый слуга подошел к столу и, брезгливо поморщившись, ловко выхватил кувшин прямо из-под носа Петровича. Но тот уже успел налить себе полкубка. Одним махом влив в себя вино, экс-разбойник схватил два столовых ножа и, вжикнув их один об другой, выкрикнул:
– Всех перережу! Хамы! Коты подзаборные! Враги трудового народа!
Длиннорукий вскочил из-за стола и, схватив Петровича за шиворот, вместе с ним выбежал из трапезной. Правда, по дороге бывший Грозный Атаман еще успел опрокинуть пару стульев.
– Придурки! – бросила им вслед Анна Сергеевна. – Путчисты засраные.
– Хоть бы вы, господин Каширский, излечили его от пьянства, – сказал Виктор соседу Анны Сергеевны, – а то ведь смотреть противно. И к тому же всякий день одно и то же.
Господин Каширский словно того и ждал, что к нему обратятся.
– Моя специализация тяготеет преимущественно к хроническим алкоголикам, однако в данном случае явление носит скорее благоприобретенный характер, еще не перешедший в хроническую стадию, – заговорил он приятным низким голосом, – и для его ликвидации необходимо изолировать пациента от источника алкогольной интоксикации, иначе говоря, держать вино от него подальше.
– A, ну ясно, – кивнул Виктор, из всей заумной речи толком понявший лишь последние слова. – Расскажите, как у вас идут дела с господами поэтами.
– Случай также весьма запущенный, – охотно ответил Каширский, – но мы не теряем оптимизма. Излечить от поэзии будет, пожалуй, посложнее, чем от пьянства, однако мои психотерапевтические установки в комплексе с сеансами трудотерапии в лице копания мелиоративных канав уже начали давать некоторые позитивные перемены в состоянии пациентов…
– Ваше Высочество, вы позволите убирать со стола? – бесцеремонно перебил Теофил мудрствования Каширского.
– Убирайте, – откликнулся Виктор. – Да, так я вас слушаю.
– Ну вот, стало быть, – чуть обиженно продолжал Каширский, -установив, что радикальные меры могут привести к негативным последствиям, я решил применить метод исцеления подобного подобным и использовать минимальную, но ударную дозу поэзии для борьбы с нею же.
– То есть? – заинтересовался Виктор.
– Я дал одному из пациентов установку написать стихотворение, зовущее к перевыполнению плана по копанию канав. И вот что получилось. – Каширский извлек из кармана пиджака мятый листок и торжественно зачитал:
– Мы принца Виктора решенья
Скорее в дело воплотим,
И для болотоосушенья
Свои мы силы посвятим!
Анна Сергеевна откровенно фыркнула, Каширский немного обиделся:
– Между прочим, после коллективного прослушивания этих стихов наши поэты повысили производительность труда на семь процентов!
– Все это, конечно, очень хорошо, – заметил Виктор, – только стоит ли в стихах упоминать мое имя? Нескромно как-то. Тем более что начало делу осушения болот положил еще мой пращур, королевич Георг…
– Переделаем! – оптимистично воскликнул Каширский. – «Георга славные решенья…»
Но тут Теофил вновь некстати перебил Каширского:
– Ваше Высочество, тут вас дожидается наш главный болотничий. Сказать ему, чтоб еще подождал?
– Нет-нет, – вскочил Виктор. – Извините, господа, что оставляю вас – дела… Но я уверен – не пройдет и двух десятилетий, как главному болотничьему придется переучиваться в главного лесничего! – И уже в дверях тихо добавил: – Иначе не стоило и начинать…
– Как вы думаете, что он хотел сказать? – недоуменно пожал плечами Каширский, когда они вдвоем с Анной Сергеевной остались за столом.
– Реформатор хренов, – презрительно хмыкнула госпожа Глухарева.
Когда обитатель болотного хуторка вернулся домой, хозяйка встретила его на пороге:
– Милый, куда ты исчез? Я уж думала самое худшее.
– Провожал нашего гостя, – вздохнул хозяин. – Довел до начала той тропинки, что ведет к «грядкам», а дальше там уж заблудиться невозможно.
– Я так и не поняла, чего он ищет?
– Ну, то место, где заколдовали княжну Марфу. Знаешь, Катерина, из разговора с господином Покровским я так понял, что он даже не считает Марфу княжной, а говорит о ней как о самой обычной девушке.
– А ты что же?
– Ну, я не стал переубеждать.
– Знаешь, я даже поначалу перепугалась, что этот человек сюда заслан, чтобы тебя выследить, – призналась Катерина. – И говорит вроде по-нашему, но больно как-то мудрено. Уж не из Белой ли он Пущи?
– Нет, не думаю, – улыбнулся в усы хозяин. – По выговору он, пожалуй, больше напоминает тех – ну я тебе о них рассказывал, боярина Василия и его пажа.
– Ой, не к добру, – с опаской покачала головой Катенька. – В любом случае следует поопаситься.
– Не надо, – решительно заявил хозяин. – Я решил открыться.
– Что ты, что ты! – замахала руками хозяйка. – Ведь ты погибнешь, а я этого не переживу. Да и чего ты добьешься?
– Это дело чести, – с тихой непреклонностью ответил хозяин. – Если даже водяной меня бранит за бездействие и потворство всяким лиходеям, то куда уж дальше? Я должен доказать, что это не так!
– И что же ты собираешься делать? – обреченно вздохнула хозяйка.
– Для начала наведаюсь к Беовульфу – туда белопущенские наемники не сунутся. Ну а дальше увидим.
– Благослови тебя господь, – сквозь слезы промолвила Катерина. – Ты когда собираешься идти?
– Прямо сейчас, – решительно сказал хозяин. – Вот сена Буренке принесу, и в путь.
Сидя за столом в кабинете покойного князя Григория, барон Альберт занимался государственными делами. Правда, злые языки в его окружении поговаривали, что княжеский стол совсем «не идет» барону. И действительно, если Григорий гляделся за своим столом как настоящий руководитель государства, прочно и уверенно сидевший на своем месте, то Альберт как-то терялся среди строгих и прямых очертаний княжеского стола. Но барон еще надеялся не только приноровиться к чужой мебели, но и прочно утвердиться во главе княжества, пусть даже и не в княжеском звании.
Пока же приходилось заниматься рутинными делами, связанными с обустройством Белой Пущи после лютой смерти ее долголетнего вождя. И одним из важнейших дел, по мнению барона, было возрождение духовности. Вспахивать сию благодатную ниву Альберт поручил одному из матерых упырей, давнему сподвижнику покойного князя Григория, который и докладывал престолоблюстителю о проделанной работе:
– Значит, так. Согласно последним решениям, открыли мы заброшенные храмы во всех крупнейших селах и волостях.
– Хорошо, – удовлетворенно кивнул Альберт и отхлебнул из кружки какой-то жидкости, то ли чаю, то ли кровушки. – И как же воспринял наш народ сей шаг доброй воли со стороны властей?
Докладчик почесал плешь:
– Как надобно, так и воспринял. Правда, кое-кто не хотел идти на богослужение, но наши стрельцы постарались – всех в церкву затолкали! -Упырь удовлетворенно осклабился.
Однако Альберт остался недоволен:
– Ну вот, опять. Сказано же было, чтоб никакого насилия! Это ведь не сбор податей, а дело личное, добровольное. Кто хочет, тот пускай идет в церковь, кто не хочет – принуждать никого не надо. Послушай, Гробослав, пора уж понять, что времена не те… Такое впечатление, что вы все сговорились, чтобы обгадить любое хорошее начинание!