И сегодня все уже успели очень хорошо забыть, что кроме объявленного антисемитом Форрестола одновременно в антисемиты попало ещё несколько людей. И людей не последних. Вроде Ачесона. Вроде Раска. Вроде президента Трумана. Между прочим, с Труманом это было проделать легче всего, с его губ с лёгкостью срывалось и допархивало до ушей окружающих то самое K-word. Но если мы действия того или иного политика будем оценивать в зависимости от того, был ли он сторонником создания государства для евреев или, наоборот, противником создания такого государства, и, не считаясь с его мотивами, априорно объявлять его антисемитом, то и в таком случае Форрестол на главного тогдашнего антисемита никак не тянет. Главным противником создания Израиля в правительстве США был не он, главным "антисемитом", "антисемитом '48" был Джордж Маршалл.
Государственный секретарь Соединённых Штатов.
139
В декабре 1948 года в получившей пробоину и черпающей бортом воду Англии творец по имени Джордж послал в издательство Secker & Warburg своё творение. Творение было литературным произведением и оно имело название. Джордж, поймав равновесие на косо уходящей вбок палубе, назвал написанную им книжку с кажущейся чрезмерной простотой - Nineteen Eighty-Four. Три слова, проговаривающие четыре цифры, стали с тех пор усилиями не так издателей, как читателей каноничными.
1984 в 1948.
1948 вообще был годом-знаком, заставившим тех же приметливых и чутких к знамениям американцев опознать в нём не год Крысы, а "the Year That Transformed America".
Трансформацию, метаморфозу, которую "чует", но не может выразить масса, изобразительными средствами или "Словом" перелагает на понятный обществу язык тонкая прослойка интеллектуалов, играющая роль мембраны между "верхами", которые хотят и могут, и "низами", которые иногда могут хотеть, иногда хотят мочь, но чаще всего ничего не хотят и мало что могут.
И с интеллектуалами, и с творцами в Америке дело традиционно обстоит очень хорошо и знаковый Nineteen Forty-Eight в этом смысле исключением не был, да и с чего бы ему было быть исключением. В 1948 году собиравшиеся в скромной, отделяемой тонкой стеной от китайской прачечной нью-йоркской квартире композитора и аранжировщика Гила Эванса молодые музыканты единомышленники (их лучше бы было назвать единозвуковиками) чьи имена (Майлз Дэвис, Джерри Маллигэн, Джон Льюис) ничего не трубили миру, не успевшему осознать, что он живёт в "сорок-восьмом", породили явление, одним лишь словом описанное как Cool, каковое выражение, в свою очередь претерпев метаморфозу, обернулось слэнговым словечком, даже и по сегодня выражающим степень исключительности и восторга.
В 1948 году в Калифорнии был основан клуб байкеров Hell Angels, давший толчок к созданию целой субкультуры "рассерженных молодых людей", популярность которой столь же понятна, сколь и объяснима, ведь молодым людям так свойственно не только легко впадать в состояние "рассерженности", но и с готовностью, граничащей с бравадой, демонстрировать окружающим свою сердитость.
В 1948 году добрый и бескорыстно заботившийся о нашей с вами сокровенной сущности доктор Кинси опубликовал монографию под названием "Сексуальное поведение самца человека", после чего человечьи самцы получили возможность проговорить словами смутность обуревавших их чувств и хоть что-то понять в самих себе.
В 1948 увидел свет роман Уильяма Фолкнера "Осквернитель праха". В следующем году Фолкнер получил Нобелевскую премию по литературе, и был это конец сороковых, Холодная Война не успела ещё взять своё и Нобелевскую премию по литературе в те годы давали не за что-то другое, а именно за литературу.
В 1948 году Эндрю Уайетт закончил свою картину "Мир Кристины".
Хорошая картина. Больше, чем картина. "Картина 1948." Картина о каждом из нас в отдельности и о всех нас вместе, сколько нас ни на есть.
1948 год это год, когда Америка завладела вниманием мира. Казалось бы - чего же боле? Возникла ситуация, о которой любое государство может только мечтать. Обнаружилось, что американцы, на которых с неба просыпалась не манна, а сладкие коврижки, получили массу игрушек, причём игрушек, человечеству до того неведомых, и они могли позволить себе, раскинувшись привольно, взять в руки американский роман, который волшебным образом стал книгой в книге, у них появилась возможность рассказать миру о тёмных потаённостях мировой души, они могли посадить кого угодно в седло американского Харлея и отправить его прокатиться с ветерком, они могли заставить мир взглянуть на себя не его, мира, глазами лихого мотоциклиста, а глазами беспомощной Кристины, отброшенной от высокого дома на холме жёлтой бесконечностью стерни. Они могли заставить мир услышать ветер, и был этот ветер ветром, пролетающим над скошенным полем в графстве Нокс, штат Мэн.