Ну, а если в каком народе заводится нехорошее чувство, то непременно находится другой народ, который это чувство использует к вящей выгоде. Своей, понятное дело. За чужую выгоду никто не старается, разве что Бог, но данная нам в ощущениях реальность исторически очень доказательна в том смысле, что люди склонны полагать, что Аллах старается для одних правоверных больше, чем для других правоверных и что эту несправедливость нужно тем или иным способом исправить. Помочь, так сказать, Богу. Пособить в меру скромных своих сил.
И вот в 1915 году в мягком (очень мягком) подбрюшье Оттоманской Империи "создалась ситуация", в которой всё сошлось. И мировая война, и сторонняя заинтересованность в регионе, и историческое недовольство, и этническая зависть, и ещё много-много другого, но всё это было не фатально, так как арабы счастливым образом догадались, что положение можно исправить при помощи чудодейственного лекарства под названием "национальное государство".
"Аллах вместе, а табачок врозь."
Если вы чего-то очень захотите, то вы чаемое и получите, нужно лишь очень захотеть. Арабы очень захотели и Бог им помог. Бог послал арабам англичан.
Правда, чтобы до подарка добраться, арабам пришлось немного потрудиться, так как Британия правила миром, а обиталищем арабов были пустыни, откуда Англия казалась недвижной горой и реальность подтвердила справедливость поговорки насчёт Магомета и горы. В жизни поговорочного Магомета звали Хусейн бин Али и был он шарифом Мекки. Шариф, которого в русскоязычной историографии часто называют "шерифом", не иначе оттого, что жанр вестерна исконно один из любимейших жанров русских историков, это почётный арабский титул градоправителя или вождя племени. В рассматриваемый нами временной промежуток эту должность волею Аллаха великого, милосердного и занимал Хусейн. А его сын Абдулла счастливо и с соблюдением всех демократических процедур был избран и делегирован в состав парламента, создание которого было признано неизбежной жертвой веяниям времени. (Если это кому-то интересно, то в этническом смысле состав Парламента Оттоманской Империи первого созыва от 1908 года выглядел так: турков - 142 депутата, арабов - 60, албанцев - 25, греков - 23, армян - 12, евреев - 5, болгар - 4, серба - 3 и кроме этого в Парламенте присутствовал ещё валах в количестве одного экземпляра.) Ну и вот, так получилось, что Хуссейн бин Али своим положением шарифа был вполне доволен, однако его сыну-депутату, попавшему в столицы, там понравилось не очень. Ещё бы! В Мекке он был Сын Шарифа, а в Стамбуле он был одним из двухсот семидесяти пяти депутатов, где одних только арабов было ещё целых пятьдесят девять штук и их отцами были отнюдь не шарифы. Демократия же! Кому такое понравится, сами посудите.
А между тем началась война, та самая, которая требует духоподъёмности, "пусть я-арость бла-го-род-на-я" и всё такое, младотурки вскипели волной, однако начавшаяся народная война вызвала у сына шарифа Абдуллы немножко другие чувства и мысли. Если национализм позволен и позволителен туркам, то почему бы не национализироваться арабам? Мысль не очень свежая, но для Ближнего Востока даже и вторая свежесть выглядела откровением. И умный Абдулла принялся из Стамбула подбивать папу отложиться от Империи. "Тварь ли ты дрожащая или Шариф?!"
Шариф перед искушением не устоял и отправился к горе, войдя в контакт с главою британской администрации в Каире сэром Генри Макмэхоном, которого в русских источниках наградили невозможным именем МакМагон. Русские вообще англичан не очень, а тут русской широте наверняка ещё и шотландская скупость поперёк горла пришлась. Верховный комиссар (наименование должности призвано было польстить древним египтянам, так как согласно табели о рангах Британской Империи High Commissioner был назначенцем Лондона, управлявшим протекторатом, а не колонией, куда метрополия отправляла губернатора) сэр Генри, предварительно снесясь с Форин Оффисом, вступил с чадопослушным шарифом в переписку.