Кашин не представлял каким образом можно настрелять несколько гусей, предполагая что от первого выстрела вся стая должна была разлететься. Женя предлагал ему помповое ружьё, напоминающее неизменный атрибут киношных боевиков, но Григорию по сердцу пришлась классическая вертикальная двустволку с потёртым до стали стволом. В детстве ему всегда хотелось пострелять именно из такой, стоявшей на прилавке охотничьего магазина.
Ему не слишком хотелось охотиться, и даже азарт Шумилина, наставлявшего его на охоту с видом бывалого знатока, не заражал, как это случается. Женя, не обращая внимания на пессимизм Кашина, заставлял его шагами вымерять расстояние до установки чучела гуся, предназначенного для приманивая своих живых сородичей. С прищуром высчитывал шаги, оценивал, потом покачав головой, переставлял чучело сам.
Так уж случилось, что до этого дня, в своей жизни, Кашину ни разу не пришлось почувствовать себя с ружьём, высматривающим дичь. Нет, определённо, это было не его. По душе ему больше была рыбалка. Когда сидишь на берегу речки, и затаив дыхание, смотришь на поплавок. Ждёшь, когда он метнётся в сторону или дёрнется под воду. Особенно по заре. В полной тишине, когда ещё не проснулись птицы и лягушки, нет назойливых мух и комаров. И от этого тихо на речке, лишь прохладный утренний ветерок едва холодит щёки. А где-то за водной гладью уже во всю жирные караси, карпы и лини живут своей жизнью, отмечаясь на поверхности беспокойными кругами, думая о своём рыбном хлебе насущном. И вот-вот, они уже ближе, и того и гляди потянут за леску. Но когда он был на рыбалке, чтобы посидеть вот так... с замиранием дыхания, не отрывая взгляда от поплавка. Как в детстве. Ох.... да наверное, с детства-то и не был. Григорий зажмурился от внезапно выступившего из-за туч весеннего солнца, и повёл головой.
Лежать было неудобно. Спустя минут пятнадцать Григорий почувствовал, как стали затекать конечности. К тому же постоянно чесалась то спина, то бок, то бедро, а ещё не успевшая нагреться от солнца земля, неприятно холодила через подкладку скрадки. Резиновые чучела гусей размеренно покачивалось на ветру, возвышаясь на специально очищенной от стерни полянке, и создавали некую сюрреалистичную атмосферу. В голубовато-белесом небе появилась первая стая с размашистыми крыльями. Кашин принялся дудеть в «манок», но выходило неестественно и нелепо, похожее на собачий лай. Его примеру последовал Фёдор Лукич. Поначалу показалось, что стая стала приближаться к месту дислокации охотников, но затем изменила направление. Вторая стая птиц прошла мимо них спустя час, и как показалась Кашину была слишком далеко, чтобы расслышать позывные «манка». У Григория уже возникла мысль вылезти из скрадка, и пройтись немного размять ноги. Однако следующая стая летела достаточно низко и стала садиться на поле, заметив своих неподвижных искусственных сородичей. И обнаружила разбросанные зёрна приманки. Кашин принялся отчаянно дудеть в манок. Стая насторожилась, и вытягивая длинные шеи, не спешила приближаться к их с Лапиным скрадкам, оставаясь на середине. Григорий сдежид мушкой двустволки за ближним гусём, но это получалось плохо. Тот постоянно соскакивал с прицела, да и расстояние было сомнительным для успешного выстрела, человеком, никогда не державшим оружие.
Глава 2
Глава 2
Спустя какое-то время стая облюбовала место ближе к посадкам, и стала группироваться там. По всей видимости, в прошлогодней уборочной страде там было рассыпано зерно от ветра при выгрузке в кузов грузовика.
Раздался дуплет выстрелов из двустволки Фёдора Лукича. Гуси, захлопав крупными серыми крыльями, взметнулась над посадками, стремительно уменьшаясь в размерах. Кашин, растерявшись, не успел даже толком прицелиться, лишь проследив прицелом за удаляющимися в голубоватую гладь птицами.
Спустя некоторое время он увидел перед собой «видавшие виды» высокие ботинки Лапина, и приподнял край скрадки. Фёдор Лукич присел на корточки, опершись на двустволку.
- Ты как хочешь, а я, пожалуй, поеду до лагеря. – Недовольно сморщив покрасневшее от ветра лицо, проговорил он. – Замёрз уже я в этой траншее, а с моим радикулитом.
Он снял очки, тщательно протёр их носовым платком, промокнул прослезившие от ветра глаза.