— Пожалуй, — Шеф легко спрыгнул с колоды, аккуратно опустившись на единственный уцелевший пятачок.
Оскар последовал за ним. Они оглядели окружающую разруху со странным чувством легкой грусти, как будто понимая, что им больше не случится так же повеселиться.
— Скажи, — Оскар помедлил, поднимая с земли куртку, — когда ты подобрал меня... Ты искал Изабель? Хоть раз искал ее?
Шеф, уже стоя на пороге, замер. Вышедшая луна осветила его фигуру, сделав лицо мертвенно бледным. Он прикрыл глаза. Едва заметно дрогнули мускулы на лице от плотно сжатых челюстей.
— Я не мог вернуть ее тебе, Оскар.
— Но она тоже была оборотнем! — Оскар стоял за его спиной, сжимая в руках куртку. — Мы близнецы, а они всегда становятся оборотнями оба, ты сам учил меня! И она писала о чем-то похожем! Только из-за обилия цитат из Библии там мало что можно было понять... — оборотень опустил голову. — Я и так потерял здесь слишком многих. Я должен найти ее.
Шеферель обернулся к своему ученику. Лицо его было бледно и мертво, утратив всякие остатки эмоций.
— Если она еще жива — если, Оскар, в жизни всякое случается — ей уже пятьсот лет. И все эти пятьсот лет она прожила без тебя. Она уже не тот человек, которого ты знал.
— Кем бы она ни была, — Оскар поднял глаза на Шефереля, — я хочу знать хотя бы, что она жива. Что с ней все в порядке.
— Тебе может не понравиться то, что ты услышишь.
— Ты что-то знаешь? — встрепенулся оборотень, поднимаясь на ступеньку выше. — Знаешь о ней? Ты же всегда все обо всех знаешь!
Шеферель посмотрел на него долгим отстраненным взглядом.
— Я прошу тебя, — Оскар заглянул ему в лицо, — ты воспитал меня, ты мне как старший брат. Ты моя единственная семья. Я прошу, не скрывай от меня, если ты знаешь что-то об Изабель!
В холодных глазах Шефереля мелькнула какая-то мысль — и тут же исчезла.
— Я попробую что-нибудь узнать, — он развернулся и вышел наверх, по залитым лунным светом ступеням — будто шагая по лунной дорожке.
Снаружи дул прохладный ветер. Полная луна висела низко над городом, заливая все волшебным серебряным светом. Шеферель невольно улыбнулся — он любил ночи в этом городе. В этом самом странном из всех городов, что ему приходилось встречать. В этом городе, который он буквально вырастил у себя на руках, который воспринимал как свое единственное дитя. Как он мог оставить его?
Рядом с ним Оскар счастливо улыбался, подставив лицо лунному свету и ненадолго забыв все свои тревоги, а ветер шевелил его волосы. Оборотень развернулся к Шеферелю, как будто желая поделиться с ним радостью ночи, как если бы они знали какую-то тайну. Шеф улыбнулся — во взрослом мужчине он иногда продолжал видеть испуганного, но гордого испанского мальчишку, который даже в бреду рвется отомстить за отца, мечась по горячим подушкам. Именно в такие моменты Шеферель острее всего чувствовал свое одиночество. Невозможность быть до конца откровенным ни с кем пожирала его изнутри. «Как я скажу ему, — с горечью подумал он, — что все эти годы знал, где Изабель. Знал, что она жива. Что она с Домиником. Как я скажу этому мальчишке, что его родная сестра убила единственную женщину, которую он когда-либо любил?»
Они неторопливо двинулись вперед берегом речки, тихо переговариваясь ни о чем и просто наслаждаясь ночью. Шеферель изо всех сил старался улыбаться — и надо признать, у него это мастерски получалось.
— А почему ты так легко превратился?
— А я не пьянел.
— Из-за Нины?
— Да. Химия организма не давала захмелеть ни на минуту. Точнее, я трезвел, стоило о ней подумать.
— А думал ты о ней постоянно...
— Да.
— Сочувствую...
— Спасибо.
— ...но рубашку все-таки надень. Я понимаю, что ты оборотень в самом расцвете сил, но... И не надо в меня ничем кидаться!
Глава 35
Вы когда-нибудь слышали гудок уходящего по Неве парохода? Он низкий, густой, разносящийся на несколько километров вокруг — и очень-очень грустный. Грустный настолько, что сжимается сердце, как бы глупо это ни звучало. И мы сразу вспоминаем о тех, кого нет с нами по той или иной причине.
Я стояла на Адмиралтейской набережной и смотрела, как вдалеке, вверх по течению, разворачивается и уходит какой-то корабль, выпуская в медленно синеющее небо один печальный гудок за другим.
Мотор моего Мурзика еще не остыл и дышал мне в спину уютным теплом, как живой зверь. Мечта всей юности — и вот теперь, глядя на красное, закатывающееся за гавань солнце, я наконец могла сидеть на капоте собственной машины.