У матери был крутой нрав, она считала, что людей надо держать в страхе, но я был несогласен. Моя семья привыкла использовать людей только как слуг, а мне они были интересны, я проводил в деревне много времени. Иногда я днями не появлялся дома, пока наконец мать не говорила кому-нибудь из слуг передать мне, что пора возвращаться. И я понял, что страх в людях силен, но сильнее преданность. Они никогда не поднимают руку на своих старейшин, потому что преданы им и уважают их. Никогда влюбленный мужчина не ударял при мне свою женщину. Мать была против, но отец и братья поддержали меня. Как и сестра — она вообще всегда была крайне мягка и часто дарила украшения и всякие безделушки своим служанкам.
На следующее утро мы собрали перед домом всех людей, которые служили нам. Велели принести даже стариков и больных. Чирик, я не знаю, как объяснить тебе то, что было дальше, ведь ты воспринимаешь весь этот мир с точки зрения науки, как учил Оскар. Оборотни — ген, вампиры — вирус... Наверное, ближе всего к нашему миру эмпаты. Ты не знаешь, почему они ловят чужие эмоции, но это именно так, верно? Постарайся воспринять это так же...
Людей было около сотни, и мы подошли к каждому. Отец, братья, сестра, мать и даже я. Мы коснулись их тел, там, где у вас находится сердце, и открыли наши сознания. Конечно, свои мы открыли не полностью — человеческий мозг просто не в состоянии воспринять его. Мы больше не были чужими для них, а они — для нас. Они узнали нас. Мы вселили в них преданность, уважение и... любовь, наверное. У нас все иначе, мы чувствуем, не так, как вы. Мы собрали все те эмоции, которые посчитали правильными, и вложили их в сознание людей. Я не знаю, как передать тебе словами то, что мы совершили силой своей мысли...
Я кивнула, давая понять, что слушаю.
— Но... вы же практически поработили их, да?
Шеф качнул головой:
— И да, и нет. Они могли выбирать, как им жить и кого любить, просто мы стали для них чем-то особенным. Понимаешь? Объектом поклонения. Представь себе божество, которое ты не только уважаешь, но которое ты любишь всем сердцем, которое готова защищать до последней капли крови? Вот это были мы. Но вместе с этим люди получили от нас и часть нашей жизненной силы. Мы ведь живем очень, очень долго, Чирик. Не стареем даже, только взрослеем... Вот и те люди — они стали жить дольше, намного. Они не болели, легкие раны зарастали почти сразу же, а тяжелые никогда не приводили к смерти...
— Но потом все стало плохо? — Прошептала я. Шеф молча сделал большой глоток из бокала и кивнул.
— Потом пришли другие люди. Они поклонились нам и попросились встать рядом. Говорили, что их земли перестали быть плодородными и им нечего есть. Мы согласились — у нас всего было вдоволь, а если лето выдавалось засушливым, мы просто изменяли течение реки, чтобы она питала почву.
— Ого, — не удержалась я, — течение РЕКИ?!
Шеферель поднял на меня смеющимися глазами. Кажется, на мгновение он забыл о том, что послужило причиной его рассказу, и просто испытывал гордость за свой народ.
— О, Черна, это было меньшим из чудес, что мы совершали, — он улыбнулся, но в следующую секунду погрустнел. — Для нас время течет иначе, Чирик. Мы так долго живем, что если бы замечали его как люди, просто сошли бы с ума. Вот мы и не заметили, как прошло несколько месяцев с тех пор, как пришли те новые люди... Я часто бывал в деревне, но ко мне относились с почтением, не допускали чужестранцев, поэтому я не знал, что происходило. Обезопашенные заклятием, — да, Чирик не смейся, я сказал «заклятием», — мы стали беспечны. Всех новых детей взрослые сами приносили к нам, и мы повторяли с ними то же самое. Так прошел не один год, ты пойми. Мы привыкли к спокойствию... Когда мы узнали, было уже поздно. Те люди, что пришли жить в наши края, были тихими. Они жили в мире с нашими, а слуг нам хватало, и мы не стали... воздействовать на них. Они много лет наблюдали за тем, как живут наши люди — а еще за тем золотом, что хранилось у нас в доме. Они смогли уговорить некоторых из них не приносить к нам своих детей. Они долго готовились, Черна, очень долго... И однажды случилось так, выросло целое поколение, которое не было запечатано нашим заклятием.
Он снова замолчал, и я поняла, что сейчас случится что-то плохое.
— Однажды они напали на нас, Черна. Собрались и напали. Это было настолько немыслимо, что мы даже не думали о защите. У нас не было ничего, чтобы защититься — кроме нас самих. Конечно, любой член нашей семьи сам по себе уже являлся грозным оружием, но они опоили нас... мы едва могли проснуться. И едва могли сопротивляться...