Буква за буквой, слово за словом. Кто-то настолько часто брал в руки лист, что он замахрился по края и склеился с более новым. Очень медленно, трясущимися руками, я отделила засаленный лист и вгляделась в строчки. Всего пара фраз и огромное белое поле, как молчание после сказанного, как точка в конце приговора. Перед глазами поплыло.
Красная, чуть потекшая печать «СРОЧНО». И две фразы через точку с запятой. «Вступил в отношения с гр-кой Серовой; является отцом ее ребенка (девочка)».
Глава 39
Дверь распахнулась, стукнув о стенку, и в кабинет влетел встревоженный Шеф. Он бросился к столу, тихо ругаясь под нос и что-то ища среди бумаг, которым, как обычно, не было числа.
— Ты не видела мой... — он обернулся ко мне и остановился. — Оу. Я думал, ты успела прочитать, просто не сказала мне...
— Не сказала тебе?! — я взвилась с кресла вверх, кажется, взлетев без помощи крыльев. — У МЕНЯ ЕСТЬ ОТЕЦ, А Я ТЕБЕ НЕ СКАЗАЛА?!
Шеф пожал плечами.
— Вы, люди, иногда очень странно себя ведете, честное слово.
Я опустила пораженный взгляд на папку, все еще не веря своим глазам и тому, что прочитала. А потом прочитала еще раз. И все равно не верила.
— Почему ты мне раньше не сказал?
Шеф приподнял брови:
— Потому что это было не только твоей жизнью, но и нашей тоже. Все, что мы делаем, Черна, и все что не делаем, влияет на нашу жизнь и на нашу реальность. На то, как она будет развиваться и меняться. Ни одно действие или бездействие не уходит в никуда, у всего есть своя цена и свои последствия. Запомни это.
Я невольно прижала папку к груди, как будто цепляясь на проблеск чего-то хорошего.
— Но ты ведь видел, как плохо мне было, когда погибла мама! Мне тогда так был нужен кто-то близкий!
Шеф бросил на меня короткий, хмурый взгляд.
— Ну, то есть, кроме тебя...
— Не утруждайся. Я думал об этом. Мы с Оскаром даже поспорили. Конечно Оскар знает — в конце концов, он сам вел слежку за ним как только господин Ардов и твоя мать встретились. Не хотел, чтобы ее личная жизнь касалась кого-то из посторонних...
— Почему. Ты. Не дал. Папку. Тогда? — снова с нажимом спросила я.
— А что бы хорошее вышло? — Шеферель развернулся и, подавшись вперед, наклонился ко мне. — Ты себя помнишь вообще в то время? С тобой общаться было сложно, ты была не в себе — и это понятно. Это нормальная человеческая реакция, горе — оно для всех одинаково. Но на тот момент строить новые отношения с человеком, причем с важным для тебя, и отношения непростые, ты не могла. Как только ты пришла в себя, и мне удалось выпихнуть тебя на работу — ты получила ее!
Я открыла рот, чтобы возразить, но возражать было нечего — Шеф снова был прав.
— И вообще, — он отвернулся к столу, с которого снежной лавиной рухнули на пол бумаги, — есть дела и поважнее. Оскар пропал.
Иногда бывает слишком много. Радости или горя — неважно. Много настолько, что ты перестаешь реагировать, уходишь куда-то в глубины себя и ждешь, когда все эмоции улягутся, чтобы снова нормально их ощущать.
Примерно так же было и у меня. Рассеянно следя, как Шеф роется среди бумаг, все не находя свой телефон, я присела на край стола, все еще сжимая папку побелевшими пальцами.
Я тряхнула головой, пытаясь собраться с мыслями.
— Ну и что, что пропал? Его вон сколько не было, а ты не шевелился!
Шеф, на мгновение прервав поиски, повернулся ко мне:
— Ты же не думаешь, что тогда я на самом деле не знал, где он? — ох, какая же я дура... — А вот теперь я действительно не знаю. Он был здесь совсем недавно, буквально несколько часов назад — а теперь его нет. И никто не знает, где он. Никто не видел.
Шеферель с силой потер лицо руками, пытаясь прогнать усталость.
— Он не переходил границу города, однако здесь его нет. Вниз он не спускался. Его просто нет нигде.
Я подняла на Шефа взгляд, готовая произнести то, что он уже и так понял без меня.
Доминик.
В дверь постучали, и Доминик не смог сдержать улыбки — он научился отличать ее по стуку. Через три секунды она приоткроет дверь, остановится еще на две и тогда уже пройдет внутрь комнаты — каждый раз его любимая ученица дает возможность что-то исправить или спрятать. Возможность, которая ему не нужна. И все же, все эти годы она действует совершенно одинаково, потому что уважает его право на частную жизнь. Никто больше не думает об этом — только она. Все боятся его или уважают. Она — верит.