Я ничего не ответила, хмуро ступая вниз. Что я взяла? Документы, мамину фотографию, которую давно привезла с нашей старой квартиры и с тех пор хранила в ежедневнике. Карманное издание – «походный томик», как я это называла – «Мастера и Маргариты». И простой черный «Крикет», которым всегда пользовался Шеф — просто, что-то, чего он касался.
— Да, у меня есть все, что нужно, — я вздохнула и в последний раз оглянулась на нашу квартиру. Ее уже не было видно.
Ехать на заднем сиденье было непривычно. Я пыталась уговорить Затылка разрешить пересесть на переднее место, но он был неумолим — мало того, еще и двери защелкнул.
— Да не собираюсь я на ходу из машины выпрыгивать, — мрачно заметила я, когда со всех сторон раздалось синхронное «щелк!».
— Вот и славно.
Мы ехали медленно — в городе уже начинались пробки. Прижавшись к стеклу, я пыталась насмотреться любимыми улицами в последний раз, чтобы хватило на всю оставшуюся жизнь. Знакомые здания, лепнина, даже новомодные бутики на Невском — все вдруг обрело ценность и смысл. Просто потому, что я видела их в последний раз. Здания исчезали за спиной, отражаясь в черном блестящем боку машины, и мне казалось, что город пытается попрощаться со мной, а я все выскальзываю из его протянутых рук...
— Попрощаться хоть можно? — я только сейчас сообразила, что об отъезде не знает никто, кроме Шефа, даже Китти. Телефон Затылок отобрал у меня, как только появился у проходной Института.
— Не стоит, — он неумолимо смотрел вперед, расслабленно положив руки на руль. Пнув его кресло, я растянулась на заднем сиденье и закрыла глаза. Мерное скольжение машины убаюкивало, особенно если учесть, когда я спала в последний раз...
Проснулась я от резкого поворота, из-за которого чуть не свалилась на пол. Голова гудела, как бывает всегда, если долго не спать вообще, а потом — слишком мало. Я уже набрала в грудь воздуха, чтобы высказаться о манере вождения Затылка, когда услышала его тихий голос — кажется, он не понял, что разбудил меня и старался не шуметь, говоря по телефону.
— Шоссе на Пулково закрыто... Да, не проехать. Дорогу не могу найти... — я напрягла слух изо всех сил, но услышала только равномерный гул вместо голоса его собеседника. — Нет, в другое Пулково тоже, уже третий круг нарезаю по одним и тем же дорогам, я рекламный щит приметил, на нем мазок краски... Есть, Александр Дмитриевич.
Короткие гудки, разговор прекратился. Я резко высунулась между передними сиденьями.
— Что случилось?
Надо отдать должное, Затылок не вздрогнул.
— Плохо быть человеком, вот что случилось, — он поправил черные очки и проводом за ухом, — мне не выехать из города к аэропорту.
— Не поняла?
— Дорога, — Затылок дернул коробку передач, увеличивая скорость, — все дороги закольцованы. В жизни такого не видел, только слышал. А Александр Дмитриевич велел звонить, как только случится что-то непредвиденное.
— О как, — я осторожно перебралась вперед, Затылок потерял бдительность, — и что же это происходит?
Он бросил на меня многозначительный взгляд через очки.
— То есть, нам не выехать из города? — уточнила я.
— Именно так.
— Погодите, мы что... в блокаде?! — наконец дошло до меня.
— Похоже на то, — он крутанул руль, едва разминувшись с какой-то иномаркой. — Александр Дмитриевич велел немедленно возвращаться.
— Блокада...
Слово было серым на вкус и отдавало смертью. Как и каждый, кто живет в Петербурге, мы все слышали про страшные 900 дней во время Второй Мировой, но сейчас, в двадцать первом веке, вспоминать их было как-то странно. Особенно, когда по залитым солнцем улицам ходят довольные люди, щурясь на солнце и впервые за год надев темные очки. У них там — весна, а у нас — осада.
— Где мой телефон, мне позвонить надо? — я требовательно протянула руку, но она осталась пустой. Затылок неловко кашлянул.
— Александр Дмитриевич велел разобрать телефон насколько это возможно, чтобы вы ни с кем не могли связаться и предупредить об отъезде.
— У меня слов нет! — я откинулась на спинку. — Куда едем?
— Обратно в Институт. Судя по всему, дороги на все вокзалы и даже в порты тоже закрыты... — он не выдержал и ударил ладонями по рулю. Я даже вздрогнула.
— Да бросьте, чего вы-то переживаете, это же не ваша вина!
— Вы не понимаете, — он качнул головой, — я Александру Дмитриевичу многим обязан. Он меня вытащил из такого места, по сравнению с которым ад — детский садик. Забрал оттуда, к мозгоправам вашим отправил, которые с превращенцами работают...