Признаться, я была неприятно поражена, когда увидела, сколько нелюдей отказались нам помогать, оставшись нейтральными. Фактически, в нашем распоряжении были только группы. Я пожаловалась на это Шефу, который с ненормальной веселостью носился по Институту, но он только пожал плечами: «По сути, они нам ничем не обязаны. Это не ура-патриотический фильм, Чирик, это реальная жизнь».
Решив ненадолго скрыться от всей суматохи, я прокралась в курилку. На подоконнике, нахмурив брови, сидела Китти. Увидев меня, она улыбнулась и кивнула на место рядом.
— Ты чего тут делаешь? — я зевнула. — В смысле, тебе вроде как отсыпаться положено, нет?
Вампирша кивнула, затягиваясь до самого фильтра.
— Поспишь с вами, пожалуй! — она выпустила дым в стену, и он разбился красивыми кольцами. — Вы же умирать собрались!
— Мы не специально, — я напряженно улыбнулась, — я бы тоже с удовольствием поспала или просто пожила спокойно лет эдак сто пятьдесят.
Китти махнула рукой:
— Виктор сейчас отдает последние распоряжения. Ему пришлось назначить себе приемника, хотя он не хотел делать этого еще лет тридцать-сорок, в итоге начались такие дрязги, — она выразительно закатила глаза. — Ты не поверишь, насколько склочными могут быть вампиры!
— Я уже готова во все поверить... — сказала я, следя, как большое весеннее солнце медленно поднимается вверх. — Ты уверена, что хочешь идти с нами?
Она пожала плечами:
— Я иду с тобой и с Виктором. А он и ты идете с Шефом и Оскаром, — она улыбнулась, снова поднося сигарету ко рту, — у меня просто нет выбора.
В какой-то момент я осталась одна в кабинете Шефереля. Все разбежались по делам, даже Китти нашлось занятие, а я тихо старалась избавиться от чувства своей полной бесполезности. Дверь скрипнула, и в кабинет вошел Всполох, перебирая какие-то бумаги. Когда я в третий раз уронила ручку, которую крутила в пальцах, оборотень скосил на меня глаза.
— С вами все в порядке?
Я вздохнула и, набрав в грудь побольше воздуха, выпалила:
— Мне страшно.
Священник повернулся, опустив бумаги, и посмотрел на меня внимательным мягким взглядом.
— И еще я не понимаю, почему не страшно больше никому, — добавил я, — если бы тут все ходили с квадратными глазами, мне было бы как-то проще.
Всполох о чем-то на мгновение задумался и, проведя по волосам быстрым рассеянным движением, присел на подлокотник кресла.
— Черна, вам случалось попадать в какие-то... передряги?
— Нет, — я усмехнулась, — вот это все — моя самая большая передряга!
— Да уж, из огня да в полымя, — он замолчал, хмуря брови. — Знаете, я не буду цитировать Библию. Не потому, что там нет подходящих примеров (мне иногда кажется, что там есть примеры для всего), просто боюсь, вы ее сейчас не воспримите.
Я кивнула.
— Так вот. Понимаете, здесь все боятся. В большей или меньшей степени. Бояться — это не плохо. Страх заставляет нас быть осмотрительными. Проверять и перепроверять выбранные варианты. Искать новые. Мне правда жаль, что вы в таком юном возрасте попали в такой переплет, — он потрепал меня по плечу, — но нам приходится быстро взрослеть. Не вешайте нос! Может быть, мы еще все вернемся!
Я кивнула и, уже когда он ушел, вспомнила, что в фильмах фразы про возвращение всегда говорят те герои, которые погибают первыми.+
Глава 47
А потом день перевалил за половину, и я вдруг с пугающей очевидностью поняла, что скоро. Утро тянулось, сначала день казался бесконечным, и я слонялась без дела, а теперь вдруг как-то сразу оказалось всего пара часов до спуска.
Я стояла на четвертом этаже, облокотившись о перила, и смотрела в огромное окно проходной, панически следя, как садится солнце. Мне казалось, что сегодня оно делает это особенно быстро. Было, наверное, около шести часов, и внутри у меня все сжалось, а сердце билось в ушах — хотелось, чтобы все уже быстрее началось, лишь бы не ждать, не зная своей судьбы.
— Скучаешь? — Шеф появился как всегда будто из ниоткуда, походя чмокнув меня в макушку.
Я повернулась к нему, на мгновение забыв обо всем. Но только на мгновение.
— Не сказала бы, что это можно назвать скукой, — я кое-как улыбнулась, — просто не знаю, куда себя деть и от этого мучаюсь ожиданием.
— Ну, — он прикурил и оперся о перила рядом со мной, сжимая в пальцах сигарету и пуская колечки дыма, — что уж делать, вся наша жизнь, по большей части, ожидание.