Я погасила свечку и закрыла глаза. И снова увидела неяркий свет фонарика на реке. Дышать было легко, впервые за несколько лет захотелось двигаться, танцевать, петь, улыбаться. Забегая вперед, скажу, что я видела этот фонарик потом и с открытыми глазами, каким-то глубоким внутренним зрением. И во сне, конечно. Он мерцал еще дней тридцать. Потом спокойно погас, словно выполнил свою задачу. Это лодка пристала к берегу. Маму встретили - я не знаю, кто, но чувствую какое-то родство с теми, кто ждал ее на берегу.
Но это я забегаю вперед, а в тот день - еще даже не начало темнеть - я впервые с легким сердцем пошла погулять. Зашла в кофейню на углу и выпила красного вина за мамин добрый путь по реке. Наверно, я сошла с ума, снова подумала я. Придумала сказку с хорошим концом, и сама верю ей. Но, решила я, пусть я буду лучше радоваться выдуманному хорошему концу и надеяться на него, чем не надеяться ни на что и смиряться с тем, что я живу в коробке без дверей и окон, а мамы просто нигде нет, и что она - просто умерла. Без всякого будущего. Я решила так, и решение далось мне легко, как будто иначе и быть не могло.
Потом ноги сами вынесли в скверик, и я, улыбаясь, села на лавку под елью. Кажется, дней десять назад я горько плакала на этой лавочке, и меня пытался утешить странный бомж. Бомж ли? Или та мысль, которая пришла мне в голову, такая же дикая, как глюк с лодками, - тоже правда? Правда, как и лодки на реке?
Сквер
Я увидел ее снова, и не поверил глазам - и ничему другому не поверил, чем я чувствую других, будь то люди или не люди. И проводника, хотя их нет среди нас уже не первую сотню лет, а среди людей - может и бывают, но я сам не слыхал... Проводника я отличу от всякого другого. Что она - видящая тропы, я и раньше знал. Воротца мои она сразу почувствовала, и ходила посолонь. Но что она - открывающая двери? Проводник? Я вышел из-за ели и поклонился ей.
Нина
Мальчик, подросток, или юноша - словом, тинейджер в буквальном смысле слова, некто от тринадцати до девятнадцати - с копной темных волос, в камуфляжных штанах и штормовке, надетой поверх зеленой футболки, вышел из-за елки и поклонился мне. Я вздрогнула от неожиданности и вопросительно подняла брови.
- Здравствуйте, - сказал он голосом моего старого знакомого-бомжа. Да это и был тот самый бомж, почему он мне показался подростком, непонятно. Да, тот самый бомж. И волосы не темные, а седые. Только в прошлый раз мне казалось, что у него глаза какие-то водянистые, серо-голубые, а сейчас были зеленые, как листья клена. Сбои в матрице? Он распрямился и улыбнулся мне.
- Теперь вам лучше, - сказал он.
- Лучше, - кивнула я.
Он внимательно посмотрел на меня и полез в карман штормовки.
- Хотите яблок? С прошлой зимы остались.
Бомж достал зеленый кулек и развернул его - это оказался кленовый лист, а в нем хранилась горсть сушеных темно-красных ранеток. Зимой они осыпают черные ветки яблонь, краснеют под снегом. Он разложил угощение на лавке, но сам рядом не сел.
- Вот с той яблони, - показал он. - Она отцвела, уже есть завязи. Осенью снова будут. Вы ешьте, они сладкие.
Чтобы не обидеть, я взяла одну ранетку - она действительно оказалась сладкой и даже будто бы сочной.
- А где вы их сушите? Или вы не сами? Они на дереве зимой, я видела, - сказала я, чтобы заполнить возникшую неловкую паузу. - И птицы их не все склевывают.
- Да-да. Я их там и сушу. И храню там же - на холоде.
- А почему вы не садитесь? - спросила я.
Он осторожно сел на лавку по ту сторону кленового листа с яблочками.
- Вы в большом сером доме живете, - начал он. - Я знаю. У вас в доме в подвале живет такой... - бомж замолчал, подыскивая определение. - Я знаю, он дворнику помогает. Это мой друг. Поэтому я о вас знаю, что вы в том доме живете. Вы, если что, если помощь нужна - мало ли... досюда не сможете дойти. То вы к нему обращайтесь. Его зовут Репей.
Я знала этого человека - во дворе говорили, что у него незаконно, обманом купили квартиру, кинули его, и он остался без жилья, и теперь живет в подвале, начал пить. Один раз в мороз он спросил меня, когда я открывала дверь, можно ли погреться в подъезде. Я удивилась: что тут спрашивать? Конечно, можно. И еще недавно подходил ко мне, предлагал чем-то помочь. Наверно, ему нужна мелкая подработка, там, забить гвоздя или полку прибить, починить кран.
- Помощь? - медленно спросила я. - Он предлагал. Я обязательно... если что.
- Вы же отказались. А теперь, вижу, все равно все хорошо стало... - задумчиво сказал бомж.
- Не стало, - ответила я. - Просто у меня... отходняк, наверно. Я просто долго нервничала, была в напряжении, и, наверно, мозг включил защитную реакцию. Эйфорию. Завтра снова все вернется... - и поскольку мой собеседник молчал, видимо, не понимая, что вернется завтра, я объяснила. - Осознание, что все плохо.
- Эйфорию? Включил? - бомж покачал головой.- Это что?
- Ну, просто я расслабилась... как бы на время забыла... отвлеклась.
Он медленно повел головой слева направо: нет. Мне снова показалось, что это не средних лет седой дяденька, а подросток с темными волосами.
- Нет, вы не отвлеклись, а на самом деле стало хорошо. Я чувствую. Вы сделали такую вещь... которую надо было сделать.
- Откуда вы-то знаете?
Он нахмурился и вздохнул.
- Не могу сказать. Знаю, и все.
- Но я ничего не делала.
- Не может быть. Вы сделали. Я в таких вещах не ошибаюсь.
- Бред какой-то... и мы с вами, как два придурка, - вспылила я, и сразу же мне стало стыдно. - Извините. Простите, пожалуйста. Я просто... Маму похоронила. Ну вы же сами понимаете. Что можно сделать, когда близкий человек умер? Да ничего!
Он смотрел на меня - снова его глаза казались ярко-зелеными, и было ощущение, что он видит меня насквозь. Видит, что я сама не верю тому, что говорю.
- Ну, если умер, то да. И правда, что тут можно сделать... Разве что вот - тропу ему открыть, видно, так... - еле слышно пробормотал мой новый знакомый. Хотя какой знакомый, если даже имен друг друга мы не знаем. И, похоже, он не торопится называть свое или узнавать мое.