От людей Рябина переняла привычку курить. Чертя в воздухе огоньком от сигареты, она рассказывала про убитую женщину.
- Не нашла троп, испугалась очень. Бросилась бежать, все позабыла - и осталась в роще.
Стояла теплая летняя ночь, и мы сидели на бревнах за домами, неподалеку от кустов, где жила Сирень. В такие ночи на этих бревнах нас можно бывает видеть и людям: к большой компании никто не подойдет, а что сидят какие-то на бревнах и курят, разговаривают - так ничего особенного. Бревна лежали так, что мы сидели кругом. Меня брали с собой всюду, и никто не гонял и не считал маленькой, никто не говорил, что мне что-то не надо слышать или знать (как часто бывало, когда я еще жила с мамой и папой и бабушкой). Поэтому я знала все, что могла услышать и понять.
- В роще очень плохо, дубы умирают, паутина на них - все серо от нее, - говорила Рябина.
- А женщина? - спросил Сквер.
- Не помнит себя, не знает, куда идти, бродит среди дубов, в роще тоска стоит. Дуб не умеет ее пока вылечить, не знает, как... Ни вывести на тропу, ни вылечить...
Сквер ничего не ответил, но по его лицу я поняла, что дело плохо.
- И что будет? - спросила я.
Друзья какое-то время молчали.
- Может быть всяко, - медленно заговорил Сквер. - Сейчас лето, так что надежда есть. Вот зимой или осенью было бы хуже...
- Да, лето, - закивала Сирень. - Солнцеворот.
- Да в этой роще - какой солнцеворот? - возразила Рябина. - В ней всегда - словно осень, и раньше-то так было. Совсем силы нет у рощи, и Дуб едва-едва еще как-то там живет. А теперь будет что?
- Так что будет, если самое худшее? - снова спросила я.
- Она так и будет бродить между деревьями, и плакать, и бояться, вечно - станет серой, и роща станет серой... И Дуб ничего сделать не сможет. Как бы и сам серым не стал.
- А уйти из рощи? - спросила я.
- Когда хозяин из рощи уходит или из двора - это самое плохое. Не серым будет то место - а пустым, а то и черным, - сказал Сквер, и тут я поверила, что ему и правда тысячи лет, как о нем говорили.
- А то, что случилось со мной... я вот не стала серой же, да? И двор наш серым не стал? - забеспокоилась я.
- Нет, ты - нет, - заверили меня.
- А серыми кто становится? Ведь не только бывшие люди, но и хозяева, да?
- Может стать кто угодно серым, а человек еще бывает и пустым.
- А черным?
- И черным человек бывает. А мы - нет. Ни пустыми, ни черными. Только серыми... но это очень грустно и плохо...
Они как-то помогли Дубу, я тогда еще была маленькой, и знала только, что помогли - но меня с собой не брали и ни к каким делам не привлекали.
Я жила, узнавала о черных, серых и пустых Местах, о границах и дверях, о воротах и воротцах. Я умела вырастить лопухи и осоку, подрастить маленькие клены и кусты шиповника, полечить дворового кота и собаку. Я начала следить за своим двором и за играющими в нем детьми, особенно - за братом Сережей.
Когда он шел на угол сдавать бутылки из-под кефира, я бежала рядом с ним, и он видел мою тень. Потом я забиралась на дерево, на этот самый американский клен, и устраивалась на ветке. И Сережа забирался на развилку пониже. И я рассказывала ему об оврагах и лопухах, о тонких деревьях, что растут за гаражами, о стае собак на пустыре, об особом осеннем дне, когда можно видеть то, что за границами, и о летних праздниках в рощах и парке, где наши выбирают самые глухие овраги. Мы спускались, я брала его за руки и показывала, как танцуют - кружилась с ним, а он - со мной.
Однажды его заметила бабушка, которая как раз вышла в магазин. Мы кружились в палисаднике. Пять дворовых котов, затаившись в зарослях лопухов, смотрели на нас круглыми глазами.
- Сережа! - надтреснутым голосом закричала она. - Закружится голова! Что ты скачешь? Иди домой!
- Я танцую с Диной! - крикнул он.
- Что? С какой Диной? - голос бабушки стал совсем неслышным, и она сползла на скамейку у подъезда.
- С сестренкой! - крикнул Сережа. Он радостно подбежал к бабушке. Ему было тогда лет семь. - Которая умерла! Она на самом деле есть...
Бабушка утащила его домой. Я увидела Сережу только осенью. Он заметил меня - я вышла к нему из-за американского клена. Он вздрогнул.
- Мне нельзя тебя видеть. Уходи. А то меня положат в психбольницу. Мне так бабушка сказала. Тебя на самом деле нет.
- Дурак, - сказала я и, оторвав осенний желтый лист с клена, бросила в него. - А сейчас? Вот же лист? Я его в тебя бросила.
- Он сам оторвался, - насупившись, пробурчал брат. - Ты - галлюци... нация. Вот. Это опасно и плохо. Папа ругает бабушку, что она мне рассказала про тебя. Но она не рассказывала. Он же запретил рассказывать - она и не рассказывала. Никогда. Даже имени твоего не называла. Он ругает ее, а она плачет.
Я разозлилась на папу. Как он смеет обижать мою бабулю?! Мало того, что они все меня не видят и не узнают! Они еще и друг другу делают плохо! Кулаки у меня сжались, и мне стало аж черно на душе. Так нельзя - двор может стать темнее, серее, а если долго злиться или обижаться - то может стать и черным... Ух, но я не могу! Зачем он обижает бабушку?
- Дина? Дин? - Сережа перестал видеть меня и завертел головой. - Ты ушла, обиделась? Галлю.. эта самая... нация - это не обзывательство. Это болезнь. Я не хочу же быть психом... - заплакал он.
Я снова стала видимой для него.
- Сереж... ты же сам понимаешь, что раз бабушка тебе ничего не говорила, и даже моего имени - то откуда ты про меня знаешь тогда? Это же я тебе сказала, что я твоя сестра и что я, по-вашему, умерла. Ну? Значит, ты меня не придумал. Ведь так?
- То есть я что ли не псих? - вздохнул он. - Пошли за дом. А то вдруг увидят. Они так видят, как будто я сам с собой разговариваю...
Мы сели за домом на покосившуюся низкую лавочку в лопухах, где краснели битые кирпичи. Это было еще одно наше с ним место, а теперь стало единственное, раз на дереве нас могут засечь - то есть его засечь и отправить "в психбольницу".
Три кота вышли из зарослей и сели вокруг.
- Ты тогда просто не говори бабушке. И папе не говори. А то он будет ругаться, а бабушка плакать. Мы с тобой просто будем братом и сестрой, когда ты на улице. Ага? - убеждала я. Я все-таки была старшая сестра - старше на семь лет. - И когда ты вырастешь, хочешь, я возьму тебя на летний праздник в овраг? Там весело!
Я вспомнила, как там весело, и мне стало сразу хорошо, хотя и начиналась осень, грустное время для дворов, хотя и важное. На летнем празднике - бешено, дико весело, все скачут, танцуют, кружатся, сами и в хороводах, и город наполняется новой жизнью...