Маленькая женщина не замечала Карлоса и только смаргивала тугую мутную влагу. Может быть, с надеждой подумал Карлос, ещё не всё потеряно? Дурак Очкарик, конечно, напрасно шалит, но ведь не значит же это, что… Он открыл было рот, чтобы сказать Маленькой женщине, что это не беда, что всё ещё можно поправить… Но ничего сказать не успел: необычная тягучая слеза, добравшись до подбородка Маленькой женщины, покачнулась и тяжело упала в его раскрытый рот. A-а, успел подумать Карлос, по вкусу это напоминает то невероятное вино из большой Матильдиной сиськи! И он старательно и сильно сглотнул липнущую к языку каплю. Но тут же с ужасом и отвращением сообразил, что это не слеза, что Очкарик стрельнул так далеко и… Это было хуже, чем если бы его убили; хуже, чем если бы его облили струей, как когда-то он — материнскую статуэтку… Слюна в горле у Карлоса свернулась тугим тяжелым комом, он задохнулся и, ненавидя себя, провалился в темноту. В этот раз темнота не была ни бархатной, ни коричневой. У неё вообще не было цвета. Зато почему-то был вкус. Но не тот вкус, который унес его сюда. Карлос ощутил во рту прохладные, покалывающие нёбо лопающиеся пузырьки, как от газированной воды. Только никакой воды не было. Пузырьки лопались легко, успокаивающе, и Карлос почему-то знал, что лопаться они будут столько, сколько ему захочется. Ему пришло в голову, что это, наверное, смерть, но он не испугался, а даже обрадовался. Так вот она какая, оказывается!
Поезд остановился. Билли оглядел застывшую тётушку, лежащего у её ног мексиканца, отвратительную всхлипывающую Пегги. И почувствовал, что больше не может оставаться с ними ни секунды. Он шагнул к двери и почувствовал, как в плечо вонзились когти. Билли хотел оторвать от себя кота и бросить хозяйке на колени, но сил совершенно не было. Ему показалось, что он начинает задыхаться. На него наваливался непреодолимый опасный сон. Поэтому Билли неопределенно и вяло помахал тётушке Эллен и с котом на плече вышел из вагона. В конце концов, что он такого сделал? Ну, наверное, некрасиво получилось и с тётушкой, и с этой сумасшедшей Пегги. Ну пусть он ненормальный, он согласен. Сама же тётушка любила повторять, что гений — это всегда ненормальность. А его в гении и прочили! И он ещё не знает, что натворил вчера вечером. Вообще, если он псих, то за себя не отвечает. И уж тем более за свои дурацкие видения!
На лестнице Билли приостановился, оглянулся назад, но тут же услышал как, мелодично пиликнув, закрылись двери вагонов и поезд стал неторопливо удаляться. Вот так, подумал Билли, они и уехали. Неведомо куда. Да это и неважно, пусть. С тётушкой он потом разберётся. Может быть, она придумает какую-нибудь новую теорию. Только он больше ей не дастся! Если все эти видения и голоса не плод его сумасшедшего воображения, конечно.
Билли вышел на улицу и глубоко вздохнул. От стоявшей на углу тележки с никелированными боками тянуло пригоревшим жареным мясом. Рот Билли наполнился кислой слюной: безумно хотелось есть. Он торопливо обогнул тележку и свернул за угол. Денег у него не было, поэтому оставалось только добраться до дома пешком и попросить Леди приготовить ему какой-нибудь бутерброд. Он вспомнил голую массивную Леди, перетянутую передником, и пожал плечами. Всё равно нужно попасть домой. И поскорее! Голод не отпускал, только усиливая слабость, и Билли невольно сбавил шаг. Пытаясь укоротить себе дорогу, он поплутал в переулках и сообразил, что находится в Литтл Итали — самом ресторанном районе Манхэттена. Билли представил себе большую тарелку спагетти, щедро политую горячим острым соусом, которая прячется сейчас за невозмутимыми окнами ещё закрытых итальянских ресторанов, и судорожно сглотнул. Дом вдруг показался недостижимо далеким, а кот, снова задремавший на плече, бронзово-тяжёлым. Усилием воли Билли заставил себя пройти ещё немного. Из открытых дверей небольшого полуподвала на него пахнуло чем-то мясным и пряным. У Билли закружилась голова. Никогда ещё голод не доставлял ему таких страданий! Смешно, подумал он: наследник огромного состояния истекает голодной слюной у дешёвого ресторанчика! Билли остановился у лесенки, ведущей вниз — туда, откуда доносился пронзительно вкусный запах, и, совсем ослабев, понял, что добраться до дома он просто не в состоянии.