Скафандр был старого образца и совершенно не соответствовал «модерновости» окружавших его обломков. Лицевой щиток оставался абсолютно черным, так что Лэлик, желая посмотреть, кто же там сидел, потянулся к зажимным скобам шлема. Подергав их некоторое время, он пригляделся и обнаружил, что зажимы оплавлены и шлем буквально приварен к горловому кольцу. Тогда он отступил.
– Живой? – поинтересовался Хендерсон.
Его черные глаза, стиснутые складками мускулов, поблескивали.
Лэлик пожал плечами и махнул рукой приближавшимся охранникам, которых любой нормал наверняка принял бы за стаю разнообразных морских хищников, искавших, чем бы поживиться. Потом повернулся, озирая собравшуюся толпу. Хлопали крылья и плавники, сворачивались и разворачивались щупальца, все выглядели жаждущими, злобными, и Лэлик прямо чувствовал вкус тумана, сгустившегося из капелек слюны, которую источали многие из них. Конечно, Лэлик знал, что идею заставлять выживших драться друг с другом ради развлечения колонии в Государстве бы не одобрили – в отличие от Королевства. Он знал, что это плохо, неправильно, что он и все прочие, собравшиеся тут, – первобытные монстры, каких в Государстве можно встретить только в виртуальных играх. Но нормалам никогда не понять отчужденности, которая привела к созданию этой колонии, и того, что местные нуждались в постоянном подтверждении правильности своего выбора. Хотя, честно говоря, Лэлику было глубоко плевать, понимали они или нет. Нужно иметь определенную внутреннюю свободу, чтобы принять то, кто ты есть на самом деле. Человеческие существа – такие же убийцы, как прадоры, только экстрим-адапты – более утонченные и усовершенствованные, а людская мораль – искусственная концепция. Любые нормы поведения есть лишь вопрос личного выбора.
– Нам надо доставить еще кое-что, – сказал Хендерсон.
– Конечно, – кивнул Лэлик.
Он смирился с неизбежными изменениями. Теперь они кое-что ввозили, расплачиваясь государственными и прадорскими сокровищами. Они продолжали продавать утиль, но основные деньги приносила организация боев на выживание. Комплексные сенсорные записи стоили дорого; иногда экстрим-адапты даже приглашали других зрителей: частных лиц, туристов. Но для новых боев требовались новые бойцы…
– Больше похоже на У-пространственную гондолу, чем на основной корпус корабля, – заметил холодный сухой голос, выдернув Лэлика из задумчивости.
Лэлик оглянулся на мистера Пейса и кивнул, соглашаясь. А тот добавил:
– Что наводит на размышления о том, как внутри мог оказаться живой человек.
– Возможно, у корабля были проблемы, – предположил Хендерсон, – и этого парня послали в гондолу произвести ремонт.
– Вряд ли, – отрезал мистер Пейс, моргнул черными глазами с белыми точками зрачков и потер друг о друга ладони, словно замерз.
– Это имеет значение? – спросил Лэлик.
Мистер Пейс пожал плечами, после чего развернулся и ушел.
Лэлик встряхнулся, пытаясь избавиться от гадливого страха, пробиравшего его всегда, когда мистер Пейс решал довести что-либо до его сведения, и повернулся к Хендерсону:
– Наверное, не стоило сообщать всем…
Он пополз прочь, но увидел, что Хендерсон смотрел мимо него, выпучив глаза и облизывая их длинным плоским языком, как бы протирая, чтобы лучше видеть. Лэлик резко обернулся. Выживший вставал. Лэлик тут же дал знак двум крабоподобным охранникам, и их зубчатые клешни сомкнулись на руках «гостя».
– Сюда его, – велел Лэлик.
Охранники попытались подтолкнуть парня вперед, но не смогли даже сдвинуть его с места. А человек вдруг взмахнул правой рукой, да так, что державший эту руку охранник тяжело рухнул на груду обломков. Меж тем выживший стиснул ребристую шею второго стража, оторвал его от пола – и отшвырнул подальше. Тот полетел по прямой, наткнулся на стену, отскочил от нее – и врезался в заросли строительных кораллов, где и застрял, громко стеная. Осторожно пятясь, Лэлик увидел, как человек в скафандре снимает с рукава оторванную клешню. Лэлик оглянулся: панцирь лежавшего неподвижно первого охранника был расколот, из трещины сочилась сукровица.