- Тебе с сахаром? – девчонка ставит на подоконник две пузатые чашки с полосатыми котами. У котов глупое выражение лица и именно этим они хороши.
- Одну ложку, - я присаживаюсь на табурет и наблюдаю за белым эмалированным чайником: голубые лепестки пламени делают массаж его днищу. Внутри шумит вода, готовясь вырваться в виде пара через продолговатый носик. От этого зрелища клонит в сон, но спать нельзя. Эта квартира – она как болото. Чуть задумаешься и навсегда останешься здесь. Слишком уютно и тепло. Это засасывает.
- У меня только зеленый. Ничего? – девчонка словно извиняясь, показывает мне стеклянную банку с сухими тонкими листочками чая.
- Пойдет, - разрешаю я царственным жестом, а сам думаю: зачем так поступил? Ведь я люблю зеленый чай. Но ответил, будто делаю одолжение.
Смотрю, как эта дуреха суетится, насыпая заварку в чайник. Как достает из подвесного шкафчика коробку с овсяным печеньем. Раскладывает его в глубокую суповую тарелку и ставит в центр подоконника, точно угощение.
А мне хочется взять и отрезать ее волосы. Не очень коротко, до плеч. И обязательно перекрасить их в нормальный цвет. Сейчас у девчонки слишком тонкие мышиные волосы. Нет, конечно же, не мышиные. Обычные русые. Если честно, я вообще не представляю, как выглядит мышиный цвет. Просто к ее волосам очень подходит это прилагательное. По крайней мере, если бы можно было для этого слова придумать новое определение, я бы придумал именно такое. Мышиный – цвет, характерный для волос, выглядящих тускло и убого.
Да. Вот так я бы и сформулировал.
У нее слишком тонкие волосы. И слишком длинные. Поэтому кажется, что их много и они везде. На плечах, груди, спине, руках.
- Знаешь, тебе бы подошло каре, - произношу я безразличным тоном. Делаю вид, что смотрю в окно, а сам краем глаза слежу за ее реакцией.
Девчонка не меняется в лице. Она продолжает сосредоточенно расставлять ложки, и сахарницу, и клубничное варенье в розетке. Зачем-то достает батон и кладет его на разделочную доску.
- Ты слышишь? Я говорю, что тебе надо сделать каре! – упрямо повторяю я. Так громко, чтобы она не могла игнорировать мои слова.
Девчонка лишь поднимает на меня взгляд и улыбается.
- Каре! Вот досюда! – ребром ладони я показываю отметку чуть выше плеча.
Молчит.
Смотрит на меня, улыбается и молчит.
И эта невозможность узнать, что она в данный момент думает, убивает больше всего.
Я вскакиваю и трясу ее за плечи:
- Я хочу отрезать твои чертовы волосы! Понимаешь? Отрезать!
Вижу, как ее лицо меняется: улыбка исчезает, вместо нее появляется гримаса ужаса и отвращения.
Она делает шаг назад и отстраняется.
Теперь девчонка меня боится.
О да. Я как всегда молодец. Добился своего. Хотел получить реакцию и получил. Доволен, кретин?
Мне стыдно перед художницей. Не понимаю, отчего взъелся на ее волосы?
- Прости, - тихо произношу я.
Вновь никакой реакции.
– Мне лучше уйти.
Говорю это, а сам надеюсь, что, может быть, она остановит. Скажет: «Все нормально, я не обижаюсь. Оставайся».
Молчит.
И ведь не хочется уходить. А хочется, чтобы она простила меня за эту дурацкую выходку. Но девчонка продолжает испуганно наблюдать, как я подхожу к входной двери.
В этот момент я мечтаю увязнуть в болоте ее кухонного тепла. Остаться на ее островке. Пить чай, есть овсяное печенье, помогать рисовать море. Мне даже грезится, как я приколачиваю на кухне полку, чтобы она могла расставить посуду.
Сейчас я согласен на что угодно - только бы не на улицу.
- Пока, - говорю и ругаю себя за излишнюю театральность. Следовало уйти, не проронив ни слова.
Еще с секунду мешкаюсь, делая вид, что не могу открыть замок. А потом, когда ждать больше нет смысла, распахиваю дверь и выхожу в прохладную сырость улицы.
Дохожу до перекрестка.
Сижу, кручу в руках сигарету. Верчу ее так и этак. Белая тонкая бумага, под которой едва проступают мелкие листочки табака. К ней приятно прикасаться, проводить пальцем вдоль сигареты. А вот ее окончание – этот жизнерадостно-оранжевый фильтр – раздражает. Есть в нем что-то противоестественное. Он должен быть черным, темно-синим, на крайний случай вычурно-бордовым, но никак не оранжевым. Отрываю его и бросаю в витрину парикмахерской. Фильтр мягко ударяется о стекло и падает, как подбитая птица, на землю.