В очередной раз он заснул на вокзале, чтобы проснуться в больничной палате. Во сне ему мешал спать гудящий под окнами маневровый, который в больничной палате превратился в богатырский храп Ивана Петровича. Машинист недалеко уехал от своего тепловоза. Дальнейшее пребывание во сне пришлось вынужденно отменить.
— Иван Петрович, а Кутеев этот потом что, так и отстал от Марии? — спросил утром Платонов.
— А куда ему было деваться? Она уже к тому времени и огонь, и воду, и медные трубы прошла. А в девяносто девятом его на трассе подстрелили. Говорят, специально московские конкуренты приезжали.
— Убили?
— Да нет, ранили почти смертельно, она и выходила. А так-то бы Кутееву кранты. В городе так и шутили: чуть не поел Кутеев кутьи... Ему потом врачи так и сказали, кому он жизнью обязан. Зато теперь, кто про Машу плохо думает, вынуждены молчать, иначе будут иметь дело с Кутеевым. А он, кого хошь, на своих карьерах живьем зароет. Во как.
— А если думаешь о ней хорошо?
— Так думай на здоровье, — понятливо улыбнулся Иван Петрович, — но на это... — он сделал неприличный жест руками, — не рассчитывай. И не такие обламывались. Скала! Кутеев ей каждый месяц деньги переводит, а она их — то в детдом, то еще куда, где кому плохо. Сечешь?
— Секу. Хороший бы материал получился, — вспомнил о своей работе Платонов. — Бабель бы тут на все сто выложился.
— Кто?
— Да коллега мой, который в реанимации лежит. Он всякие аномалии любит.
— Чего? А... Ну так, если по-хорошему написать, может и можно. Не знаю. Только никаких аномалий в ней нету. Глаза-то разуй. Людей она просто любит, а нынче людей любить — ой-как тяжко! За что их нынче любить? У меня помощник был, помощник машиниста, я имею в виду, так он еще в девяностые придумал поговорку — кодекс строителя капитализма: пить, жрать, срать, и ближнего с любовью обобрать. А Маша... — Иван Петрович задумчиво вздохнул, — сам-то не знаю, только слышал, говорят, после того, что она вытерпела, можно весь мир возненавидеть. Я вот крестец сломал, а за две минуты весь свет выматерил.
— А я не успел, — признался Платонов, — свет погасили.
— Где свет погасили? — не понял сосед.
— Здесь, — Константин потрогал рукой голову.
— А...
Затем каждый думал о своем, пока в палату не пришла Маша. В этот раз она подошла со шприцами сначала к Ивану Петровичу, и Платонов, у которого после сотрясения хоть чуть-чуть стало проясняться в глазах, смог полюбоваться ею со стороны. Магдалина... Вспомнился какой-то зарубежный фильм, где рассказывалось о Марии Магдалине после Вознесения. Там она жила в одном поселении с прокаженными и ухаживала за ними. «Сегодня у нас проказа другого рода», — печально подумал Константин.
Для Платонова Маша принесла штатив и систему, и он понял, что ему предстоит долго и нудно лежать под капельницей. С другой стороны, стиснутая гипсом нога и «карусель» в голове ничего другого и не подразумевали.
— Это ты сейчас с восхищением смотришь? — с настороженной улыбкой спросила Маша.