Полицейские пожелали их осмотреть. Валяйте, согласился я, хотя Фил со своим фургоном вернется только вечером.
Льюис вовремя добрался до переправы и уже во Франции, доложила Изабель. Я мысленно грыз ногти.
Полицейские допросили всех в пределах досягаемости и без конца лазали под фургоны. Лучше они, чем я. Когда вернулся Фил, они сняли (с моего разрешения) трубу, что находилась над бензобаком, и вытащили ее наружу для более детального осмотра. Четыре фута длиной, восемь дюймов в диаметре, внутри ничего, кроме пыли, сверху просверлены маленькие дырочки, навинчивающаяся крышка отсутствует.
Они забрали ее с собой для исследования. Может, они обнаружат там кроличью шерсть, подумал я.
Я поехал домой. Маленького вертолета уже не было. Моя покореженная машина сиротливо стояла в ожидании тягача, который должен был прибыть утром. Я похлопал по ней ладонью. Право, глупо. Конец большого отрезка моей жизни. Прощание.
Лег спать пораньше, но спал очень беспокойно.
Утром Льюис доложил Изабель, что они прошли туннель Монблан и около полудня заберут жеребца.
Полиция опять задавала разные вопросы. Половина фургонов повезла животных на Донкастерскую ярмарку. Найджел работал на Мэриголд. Я уже грыз ногти не только мысленно, но и по-настоящему.
В полдень Льюис сообщил, что с жеребцом Бенджи Ашера невозможно справиться.
Я сам с ним разговаривал.
– Не повезу я его, – сказал он. – Какое-то дикое животное. Разобьет фургон в щепки. Пусть здесь остается.
– Нина далеко?
– Пытается его успокоить.
– Позови ее, я с ней поговорю. Она взяла трубку.
– Жеребец напуган, – согласилась она. – Все пытается улечься и покататься по земле. Дайте мне час.
– Если с ним действительно нельзя справиться, возвращайтесь без него.
– Ладно.
– Что-нибудь еще? – спросил я – Нет. Ничего.
Я сидел, отсчитывая минуты.
Через час снова позвонил Льюис.
– Нина считает, жеребец страдает клаустрофобией, – сказал он. – Бесится, когда мы пытаемся запереть его в стойло или привязать. Она его вроде слегка успокоила, но он бродит непривязанный по большому стойлу, ну где мы кобыл с жеребятами возим. Ты знаешь. Там места для троих, а он один. И еще она все окошки пооткрывала. Сейчас жеребец стоит, высунув морду в одно из окон. Что ты по этому поводу думаешь?
– Решай сам, – сказал я. – Если хочешь, могу сказать мистеру Ашеру, что мы не можем привезти его жеребца.
– Да нет. – Ответ прозвучал неуверенно, но в конце концов он сказал:
– Ладно, я попытаюсь. Но если он снова взбесится, как мы тронемся, я его выкину.
– Договорились.
Лошадь с клаустрофобией. Иногда нам попадались лошади, которых ни уговорами, ни грубой силой нельзя было заставить зайти по сходням в фургон. Мне их было жаль, особенно после последней ночи, но в данном случае я предпочел бы, чтобы пассажир Льюиса был тихим и послушным и не доставлял бы ему никаких лишних хлопот.
Я ждал. Прошел еще час.
– Наверное, уже в пути, – заметила ничуть не обеспокоенная Изабель.
– Надеюсь.
Прошел еще час. Никаких новостей.
– Поеду к Уотермидам, – сказал я Изабель. – Позвони мне в машину, если Льюис объявится.
Она кивнула, занятая другими делами, а я покатил к Майклу, раздумывая, как бы потактичнее сказать ему то, чего ему вовсе не хочется услышать.
Он удивился, что я приехал в середине дня, когда все конюхи собираются, чтобы накормить и напоить лошадей и подготовить их к ночи.
– Привет! – сказал он. – У тебя какое-нибудь дело? Проходи.
Мы прошли с ним в маленькую уютную гостиную, не ту большую и нарядную, где он угощал по воскресеньям гостей коктейлями из шампанского. Видимо, до моего прихода он читал газеты – они были разбросаны на низеньком столике и около кресла на полу.
Он сгреб их в кучу и предложил мне сесть.
– Моди нет дома, – сказал он. – Немного погодя приготовлю чай.
Он явно ждал, когда я начну говорить. Вот только с чего начать... в этом вся проблема.
– Ты помнишь, – спросил я, – человека, который умер в моем фургоне?
– Умер? Ах да, конечно. На обратном пути в том фургоне, что отвозил двухлеток Джерико Рича. Бедняга.
– Гм. – Я помолчал. – Послушай, – сказал я неловко, – я бы не стал тебя беспокоить, но мне надо кое-что выяснить.
– Давай, выясняй. – В голосе не слышалось нетерпения, только заинтересованность.
Я рассказал ему, что Дейв подобрал того человека вовсе не случайно, все было оговорено заранее. Майкл нахмурился. Я поведал ему о сумке с термосом, которую я нашел в фургоне на следующий вечер, и показал две оставшиеся пробирки, извлеченные мною из термоса. Сказал, что держал их в сейфе.
– А что это такое? – поинтересовался он, разглядывая одну на свет. – Что в них?
– Среда для перевозки вирусов, – объяснил я.
– Вирусов... – поразился он. – Ты сказал, вирусов?
Для всех тренеров “вирус” означал вполне определенную вещь – тот самый вирус, который разносит респираторную инфекцию, отчего лошади кашляют и у них течет из носа. Этот вирус может вывести конюшню из строя почти на год.
Майкл быстро вернул мне пробирки, как будто они кусались.
– Их привезли из Понтефракта, – сказал я. – Из Йоркшира.
Он уставился на меня.
– У них там инфекция. Две или три конюшни поражены этим вирусом. – Он явно разволновался. – Ты не возил моих лошадей вместе с лошадьми с севера? Потому что, если...
– Нет, – заверил его я. – Твои лошади всегда путешествовали в одиночестве, если ты не давал особого разрешения. Я никогда не подвергаю твоих лошадей угрозе заражения в моих фургонах.
Он заметно расслабился.
– Да я и не думал, что ты так можешь сделать. – Он смотрел на пробирки так, как будто это были по меньшей мере гадюки. – Почему ты мне все это рассказываешь?
– Потому что я думаю, что, если бы этот Кевин Кейт не умер у меня в фургоне, вирус из этих пробирок мог попасть на последнюю партию лошадей Джерико Рича – жеребых кобыл – в последний день, при перевозке в Ньюмаркет.