Двое и одна
Они оказались в соседних креслах самолёта Милан-Киев. Один – в дорогом светлом костюме, другой – в свитере и джинсах. Оба сразу увидели, что очень похожи. Первый подумал: «Моя ухудшенная копия. Надо будет спросить у родителя насчёт грехов молодости». Второй подумал длиннее: «Мистика какая-то. Мы же похожи. Правда, у него выражение лица, будто ему весь мир должен и не отдаёт.…А они хоть изволили заметить, что у нас имеется некоторое сходство? О! Я напишу двух похожих, но всё-таки разных людей, глядящих друг на друга… Нет, один человек смотрит в зеркало, а видит там другого… Или так: пожилая женщина видит себя молодой, нет, не молодой, но заметно моложе. Понесло!…А всё-таки интересно, кто он…» «Судя по тому, - подумал первый, - что моя копия всё время ёрзает, она сейчас что-то изречёт. А разговаривать мне лень. Да и о чём говорить?» Хорошо ему было, так хорошо, что спел бы, кажется. О такой поездке можно было только мечтать: итальянцы и работой их довольны остались, и новый контракт подписали, и принимали, как никогда. Чего он только не ел и не пил за эти дни, он с этим их культом еды даже замучился. Мыслимое ли дело: сидеть за столом и за едой, уже объевшись, обсуждать, в какой ресторан они пойдут завтра, и что будут есть там. Еле отпустили на денёк во Флоренцию. Как хотелось ему, чтобы кое-кто из бывших одноклассников с Институтской увидел его сейчас. Увидели бы, что и он, тоже поднялся, хоть и не было у него, как у них пап из Совмина, и «международных отношений» он не кончал. Увидели бы, как он, прилетев из Италии, сядет в почти новенький двести тридцатый «Мерсик» и покатит с ветерком домой. «А ты-то в Италии что делал?» – подумал он и ещё раз взглянул на соседа. Убедился, в сходстве и вспомнил свою первую встречу с Наташей. Он тогда ехал вверх по эскалатору метро и вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд. Повернув голову, встретился глазами с незнакомой красивой девушкой. Она ехала вниз и улыбалась ему, да, точно - ему, и он улыбнулся ей в ответ. - Я сейчас, - крикнула она. Он стоял и смотрел, как она бежала вниз, а потом уже по его эскалатору вверх. За несколько ступенек до него она остановилась. Улыбки как не бывало. Она даже сделала движение, чтобы пойти обратно вниз, но, поняв, что это невозможно, застыла на месте. - Ослепили меня такой улыбкой, - сразу заговорил он, - и тут же хотели удрать. - Простите, я обозналась, у меня зрение плохое, - сказала она. - За что же мне вас прощать? Я, может, такую улыбку больше никогда и не увижу. Жаль только, что она не мне предназначалась. А что, большое сходство? - Нет, - ответила она, - только на расстоянии. У меня просто сильная близорукость. - Надо же, и у меня, - соврал он, - а очки не носите? - Нет, на улице не ношу. - И я не ношу, - сказал он и добавил, - выходит, мы с вами родственные души. - Да, да, - рассеянно сказала она. Когда они сошли с эскалатора, она сказала: - До свидания, мне вниз. Он секунду постоял и бросился за ней. Мысли о Наташе сразу отодвинули на задний план всё остальное, захлестнуло желание поскорее увидеть её, и он, сидя с закрытыми глазами, хотел вызвать ещё какое-то воспоминание, связанное с ней, но не получалось. И вдруг подумалось: «А может быть, это он? И это за него она меня тогда приняла?» Стюардесса, проходя, сделала замечание его соседу, тот сразу покраснел и суетливо пристегнулся. Её лицо вдруг приняло такое изумленное выражение, что и первый и второй рассмеялись. - Чему вы так удивились? – спросил первый. - Вы что, близнецы? «А улыбка у него хорошая», - подумал второй. - Всё может быть, - сказал первый, - вот только видимся впервые. - Разыгрываете, - не поверила стюардесса и поспешила на чей-то нетерпеливый зов. - Судя по выражению её лица, - сказал первый, - мы, и правда, похожи. Да и мне ваше лицо показалось уж слишком знакомым. - А мне - ваше, - с радостью отозвался второй и добавил, - называйте меня на «ты». - Идёт, - сказал первый и спросил: «Ты киевлянин?» - Нет, москвич, - ответил второй, - а ты? - Киевлянин, - обрадовался первый тому, что его сосед не из Киева, и спросил: - Ну, как тебе Италия? - Впечатлений очень много, особенно Флоренция потрясла. Но когда попал в галерею Уффици, всё остальное перестало существовать. Жалко, что времени у меня совсем мало было. Успел, правда, понять, почему многие русские художники ездили учиться в Италию. Я бы тоже там поучился… - А ты что, художник? – спросил первый. - Хотел бы ответить «да», но, по-моему, до этого так далеко. Вот Левитан – художник, Куинджи, Серов. Да и после Рафаэля, Джотто, Микеланджело, сказать: «я – художник», язык не поворачивается. - А где ты учился? - В архитектурном. Правда, архитектор из меня никакой, хотел на живописное отделение перейти, но не получилось. А ты где? - Тоже на архитектурном, в художественном институте. - Надо же, такое совпадение. - И где работаешь? В проектном? - Нет, я там не выдержал и года – не моё это дело. Черчу-то я нормально, но не люблю. А разве можно нелюбимым делом заниматься! Это, по-моему, даже хуже, чем с нелюбимой женой жить. Первый хмыкнул, а второй продолжал: - Правда, черчение меня иногда подкармливало, я в издательствах схемки да графики чертил, но это, когда уже совсем невмоготу было. Мне даже больше нравилось дома красить. Видел, как красят? Сначала думал, не смогу: эти люльки, они от малейшего движения шатаются, а я ещё и высоты всегда боялся, но потом более-менее привык. Благодаря этому и поездил немного – я и в Твери красил, и в Ярославле, и даже в Киеве вашем. А главное, я после двух месяцев работы в люльке мог месяца два, а то и три спокойно рисовать и писать. А я не рисовать не могу. Ты, конечно, тоже рисуешь? – спросил он. - Да, - ответил первый, - и рисовал, и маслом писал. И опять он вспомнил Наташу. Она тогда в первый и в последний раз была у него дома - очень не хотела идти, но он всё-таки сумел уговорить её. - Ну, как тебе? - спросил он, ожидая, что на неё произведёт впечатление метраж и обстановка гостиной. - Неплохо, и не без вкуса, - равнодушно ответила Наташа и тут же спросила, - а чья это картина? - А-а, увлечение молодости, - отмахнулся он. - Что, серьезно, твоя? – удивилась она, - ты не говорил, что рисуешь. - И не рисую, это давно было. А что, нравится? Они стояли у «Осеннего пейзажа», его студенческой работы. - Чудо как хорошо, - ответила она, не отрываясь от картины, - так и хочется туда, в твою осень, к озеру, побродить по берегу, посидеть в лодке. У нас на даче похожее озеро было, и тоже ивы росли. Он вышел на кухню, прикатил столик с шампанским, фруктами и конфетами. - А говоришь, что не рисуешь, - сказала она, стоя у портрета сына. - Это единственное, что я сделал за последние пять лет, - сказал он, доставая из серванта бокалы. - Как ты хорошо его нарисовал, особенно этот его удивительный взгляд. Сын у тебя чудо - такой светлый, чистый, ни тени хитрости. Помнишь, как он просил тебя на лодочной станции не заставлять его врать, что ему уже исполнилось шесть лет. - Да, хитрить он совсем не умеет. - Как же ему трудно жить будет! – сказала Наташа. - Ничего, приспособится, жизнь научит, я тоже таким был, - как-то весело ответил он. - А я бы не хотела, чтобы мой сын, мучаясь, приучался лгать и жить во лжи, - сказала Наташа, и, он по выражению её лица, по суженным глазам понял, что вечер испорчен. - Поэтому не уверена, - продолжила она, - что когда-нибудь захочу иметь ребёнка. - Зря ты, все так живут, - как можно мягче сказал он, - и ничего, привыкают. - А я не хочу этого твоего «ничего». - А что ты хочешь? - Ничего! – резко отрезала она. - Проводи меня, пожалуйста.. - Наташа, - взмолился он, - не уходи, давай хоть немного посидим, шампанского выпьем. Это же твоё любимое «Мускатное». - Я не могу тут находиться, - ответила она. - Наташа, ну, точно, никто не может здесь появиться, - заговорил он, - жена в командировке, тёща с сыном на даче, тесть… - Не в том дело, - оборвала она, - непойманый вор всё равно вор. - Но я так не хочу с тобой расставаться! - Тогда пойдём куда-нибудь. - Махнём? - Махнём, - сразу же оживилась она. У них это означало ехать в аэропорт пить кофе. Он уже неплохо изучил её: езда на машине могла поднять ей настроение. Какое у неё было лицо, когда она гнала машину, выжимая на трассе предельную скорость! Создавалось впечатление, что ей так хорошо! Но была в этой езде и некая отчаянность, истеричность. Он даже боялся этих ночных поездок, боялся, что когда-нибудь это плохо кончится. Ему казалось иногда, что именно этого она и хочет, ищет несчастья для себя. «Но почему, – иногда думал он, - ведь у неё всё складывалось, как нельзя лучше?» Сразу после окончания мехмата университета её взяли в солидную совместную фирму, она стажировалась в Испании, работала год в Штатах. Ей предлагали там даже остаться, или хотя бы поработать ещё год, но она не захотела и вернулась. Когда он спросил о причинах, она ответила в своём духе: «Там жизнь без души». Он не удивился, когда она сказала, что уволилась из фирмы. Ушла в академический институт на мизерную зарплату и параллельно преподавала в матшколе.