еров. Да и после Рафаэля, Джотто, Микеланджело, сказать: «я – художник», язык не поворачивается. - А где ты учился? - В архитектурном. Правда, архитектор из меня никакой, хотел на живописное отделение перейти, но не получилось. А ты где? - Тоже на архитектурном, в художественном институте. - Надо же, такое совпадение. - И где работаешь? В проектном? - Нет, я там не выдержал и года – не моё это дело. Черчу-то я нормально, но не люблю. А разве можно нелюбимым делом заниматься! Это, по-моему, даже хуже, чем с нелюбимой женой жить. Первый хмыкнул, а второй продолжал: - Правда, черчение меня иногда подкармливало, я в издательствах схемки да графики чертил, но это, когда уже совсем невмоготу было. Мне даже больше нравилось дома красить. Видел, как красят? Сначала думал, не смогу: эти люльки, они от малейшего движения шатаются, а я ещё и высоты всегда боялся, но потом более-менее привык. Благодаря этому и поездил немного – я и в Твери красил, и в Ярославле, и даже в Киеве вашем. А главное, я после двух месяцев работы в люльке мог месяца два, а то и три спокойно рисовать и писать. А я не рисовать не могу. Ты, конечно, тоже рисуешь? – спросил он. - Да, - ответил первый, - и рисовал, и маслом писал. И опять он вспомнил Наташу. Она тогда в первый и в последний раз была у него дома - очень не хотела идти, но он всё-таки сумел уговорить её. - Ну, как тебе? - спросил он, ожидая, что на неё произведёт впечатление метраж и обстановка гостиной. - Неплохо, и не без вкуса, - равнодушно ответила Наташа и тут же спросила, - а чья это картина? - А-а, увлечение молодости, - отмахнулся он. - Что, серьезно, твоя? – удивилась она, - ты не говорил, что рисуешь. - И не рисую, это давно было. А что, нравится? Они стояли у «Осеннего пейзажа», его студенческой работы. - Чудо как хорошо, - ответила она, не отрываясь от картины, - так и хочется туда, в твою осень, к озеру, побродить по берегу, посидеть в лодке. У нас на даче похожее озеро было, и тоже ивы росли. Он вышел на кухню, прикатил столик с шампанским, фруктами и конфетами. - А говоришь, что не рисуешь, - сказала она, стоя у портрета сына. - Это единственное, что я сделал за последние пять лет, - сказал он, доставая из серванта бокалы. - Как ты хорошо его нарисовал, особенно этот его удивительный взгляд. Сын у тебя чудо - такой светлый, чистый, ни тени хитрости. Помнишь, как он просил тебя на лодочной станции не заставлять его врать, что ему уже исполнилось шесть лет. - Да, хитрить он совсем не умеет. - Как же ему трудно жить будет! – сказала Наташа. - Ничего, приспособится, жизнь научит, я тоже таким был, - как-то весело ответил он. - А я бы не хотела, чтобы мой сын, мучаясь, приучался лгать и жить во лжи, - сказала Наташа, и, он по выражению её лица, по суженным глазам понял, что вечер испорчен. - Поэтому не уверена, - продолжила она, - что когда-нибудь захочу иметь ребёнка. - Зря ты, все так живут, - как можно мягче сказал он, - и ничего, привыкают. - А я не хочу этого твоего «ничего». - А что ты хочешь? - Ничего! – резко отрезала она. - Проводи меня, пожалуйста.. - Наташа, - взмолился он, - не уходи, давай хоть немного посидим, шампанского выпьем. Это же твоё любимое «Мускатное». - Я не могу тут находиться, - ответила она. - Наташа, ну, точно, никто не может здесь появиться, - заговорил он, - жена в командировке, тёща с сыном на даче, тесть… - Не в том дело, - оборвала она, - непойманый вор всё равно вор. - Но я так не хочу с тобой расставаться! - Тогда пойдём куда-нибудь. - Махнём? - Махнём, - сразу же оживилась она. У них это означало ехать в аэропорт пить кофе. Он уже неплохо изучил её: езда на машине могла поднять ей настроение. Какое у неё было лицо, когда она гнала машину, выжимая на трассе предельную скорость! Создавалось впечатление, что ей так хорошо! Но была в этой езде и некая отчаянность, истеричность. Он даже боялся этих ночных поездок, боялся, что когда-нибудь это плохо кончится. Ему казалось иногда, что именно этого она и хочет, ищет несчастья для себя. «Но почему, – иногда думал он, - ведь у неё всё складывалось, как нельзя лучше?» Сразу после окончания мехмата университета её взяли в солидную совместную фирму, она стажировалась в Испании, работала год в Штатах. Ей предлагали там даже остаться, или хотя бы поработать ещё год, но она не захотела и вернулась. Когда он спросил о причинах, она ответила в своём духе: «Там жизнь без души». Он не удивился, когда она сказала, что уволилась из фирмы. Ушла в академический институт на мизерную зарплату и параллельно преподавала в матшколе. За два года их знакомства он совсем немного узнал о ней, она никогда не рассказывала ни о своём детстве, ни о родителях. Слишком часто бывала «вся в себе», он мог бы по пальцам пересчитать, сколько раз видел её беззаботно улыбающейся. Ну, разве что в Праге, Наташа была сама на себя не похожа. Услышав, что она очень любит этот город, купил тогда путёвки на четыре дня. А он, наоборот, был как игривый щенок рядом с ней, не мог сдержать улыбки, когда видел её. - Не улыбайся так часто, - один раз сказала она. - Почему? – удивился он. - У тебя улыбка другого человека. - Какого другого? - Никакого, просто другого, - оборвала она. - Нет, ты, пожалуйста, объясни, - почти потребовал он. - Ну, если ты так хочешь… улыбка у тебя очень добрая, щедрая, а ты…у тебя всё для себя. - Что ж, спасибо, - сказал он, - спасибо, что ты так хорошо меня поняла. Да, для себя, для себя я мотаюсь с сыном в бассейн и на изостудию, хожу с ним в музеи и в зоопарк. Для себя, наконец, я поехал с тобой в Прагу. - Нет, ты не так понял, ты прекрасный отец, я таких и не встречала, и друг ты просто замечательный. Но это не то, ведь и твой сын, и я – это твоё, для тебя…Я, например, для тебя, как сладкое, типа десерта, - засмеялась она. - Иногда скорее горькое, - подумал он. - Скажи, а тебя на работе любят? – спросила она. - Любят? – он задумался и сказал, - не знаю. - Значит, не любят, - сказала она. И была права – не было у него с сотрудниками таких отношений, как когда-то в школе, в институте, и на старой работе. Да и бывшие одноклассники на последней встрече как-то прохладно отнеслись к нему - не было ни у кого настоящей радости видеть его. Он подумал, что это у них от зависти, но ведь и Логинову было чему завидовать, а весь вечер только о нём и говорили, а в конце даже стали писать ему письмо в Германию. На каких-то клочках бумаги и даже на салфетках. Стюардесса, улыбаясь, предложила напитки. Он взял минеральной, а сосед - бокал белого вина. - Что, не пьёшь? – спросил второй. - Машина в аэропорту. - А ты где работаешь? - У меня своя фирма. - И что делаете? - В основном проектируем коттеджи, - сказал первый. Он хотел продолжить и рассказать, чем они ещё занимаются, что у них появились связи и с Россией, и с Венгрией, и с Италией, но понял, что второму это будет неинтересно. Да ему и самому не очень хотелось рассказывать о своей работе – чтобы выжить, брались за всё: и за вентиляционные системы, и за котельные, а в поисках заказов мотались по всей Украине. Вот о чём бы он с удовольствием рассказал, так это о том времени, когда работал в «Киевпроекте», особенно, когда делали гостиницу «Киев» и площадь Революции, за которую получили Госпремию. Как они все были тогда увлечены! Засиживались за кульманами до восьми, а то и до десяти вечера, и в субботу-воскресенье выходили, и при этом никто не жаловался и не ныл. И погулять тогда как-то успевали: и с девчонками, и с выпивкой. А друг без друга просто жить не могли, ночей не хватало, чтобы наговориться обо всём: сначала, конечно, об архитектуре, а потом уже о книгах, художниках, о жизни вообще. А с утра бегом, и с удовольствием к кульману. Вот это была работа! Да разве ты поймёшь? – подумал первый и спросил у второго: - А где ты ещё работал? - Художником на ткацкой фабрике. Работа, конечно, скучная была - рисунки для ткани, плакаты, стенды. Если б не женщины, сбежал бы оттуда через месяц, а так год продержался. Что называется, пустили козла в огород. А портретов я там сколько написал! Я вообще очень люблю женщин писать, и ещё детей. - А где ты детей рисовал? – поинтересовался первый. - Летом в детский лагерь ездил. Мне и возиться с детьми нравилось, и о еде там думать не надо, и времени свободного, чтобы писать, хватало. А какие там места! Волга, сосновый лес, поля бескрайние. Всегда оттуда полные папки эскизов привозил. Второй вдруг подумал, что с удовольствием вспоминает о том, как жил два-три года назад. Хотя тогда было, ой, как нелегко: так редко удавалось продать, пусть за копейки, какую-то картину, с выставками ничего не получалось, питался кое-как. Бывали дни, когда даже сигарет не на что было купить, не говоря уже о холсте и хороших кистях. - А ты выставлялся? – спросил первый. - Да. Я в Москве в двух выставках участвовал, а в Твери у меня персональная была. Честно говоря, до сих пор не верится, что удалось пробиться. Сколько раз я переставал надеяться, и кисти ломал, а один раз целую папку эскизов изорвал. А началось всё, конечно, с «Портрета девушки». Ты знаешь, я всегда сомневался в своих возможностях, но эта картина у меня, и правда, получилась. Мне даж