За два года их знакомства он совсем немного узнал о ней, она никогда не рассказывала ни о своём детстве, ни о родителях. Слишком часто бывала «вся в себе», он мог бы по пальцам пересчитать, сколько раз видел её беззаботно улыбающейся. Ну, разве что в Праге, Наташа была сама на себя не похожа. Услышав, что она очень любит этот город, купил тогда путёвки на четыре дня. А он, наоборот, был как игривый щенок рядом с ней, не мог сдержать улыбки, когда видел её. - Не улыбайся так часто, - один раз сказала она. - Почему? – удивился он. - У тебя улыбка другого человека. - Какого другого? - Никакого, просто другого, - оборвала она. - Нет, ты, пожалуйста, объясни, - почти потребовал он. - Ну, если ты так хочешь… улыбка у тебя очень добрая, щедрая, а ты…у тебя всё для себя. - Что ж, спасибо, - сказал он, - спасибо, что ты так хорошо меня поняла. Да, для себя, для себя я мотаюсь с сыном в бассейн и на изостудию, хожу с ним в музеи и в зоопарк. Для себя, наконец, я поехал с тобой в Прагу. - Нет, ты не так понял, ты прекрасный отец, я таких и не встречала, и друг ты просто замечательный. Но это не то, ведь и твой сын, и я – это твоё, для тебя…Я, например, для тебя, как сладкое, типа десерта, - засмеялась она. - Иногда скорее горькое, - подумал он. - Скажи, а тебя на работе любят? – спросила она. - Любят? – он задумался и сказал, - не знаю. - Значит, не любят, - сказала она. И была права – не было у него с сотрудниками таких отношений, как когда-то в школе, в институте, и на старой работе. Да и бывшие одноклассники на последней встрече как-то прохладно отнеслись к нему - не было ни у кого настоящей радости видеть его. Он подумал, что это у них от зависти, но ведь и Логинову было чему завидовать, а весь вечер только о нём и говорили, а в конце даже стали писать ему письмо в Германию. На каких-то клочках бумаги и даже на салфетках. Стюардесса, улыбаясь, предложила напитки. Он взял минеральной, а сосед - бокал белого вина. - Что, не пьёшь? – спросил второй. - Машина в аэропорту. - А ты где работаешь? - У меня своя фирма. - И что делаете? - В основном проектируем коттеджи, - сказал первый. Он хотел продолжить и рассказать, чем они ещё занимаются, что у них появились связи и с Россией, и с Венгрией, и с Италией, но понял, что второму это будет неинтересно. Да ему и самому не очень хотелось рассказывать о своей работе – чтобы выжить, брались за всё: и за вентиляционные системы, и за котельные, а в поисках заказов мотались по всей Украине. Вот о чём бы он с удовольствием рассказал, так это о том времени, когда работал в «Киевпроекте», особенно, когда делали гостиницу «Киев» и площадь Революции, за которую получили Госпремию. Как они все были тогда увлечены! Засиживались за кульманами до восьми, а то и до десяти вечера, и в субботу-воскресенье выходили, и при этом никто не жаловался и не ныл. И погулять тогда как-то успевали: и с девчонками, и с выпивкой. А друг без друга просто жить не могли, ночей не хватало, чтобы наговориться обо всём: сначала, конечно, об архитектуре, а потом уже о книгах, художниках, о жизни вообще. А с утра бегом, и с удовольствием к кульману. Вот это была работа! Да разве ты поймёшь? – подумал первый и спросил у второго: - А где ты ещё работал? - Художником на ткацкой фабрике. Работа, конечно, скучная была - рисунки для ткани, плакаты, стенды. Если б не женщины, сбежал бы оттуда через месяц, а так год продержался. Что называется, пустили козла в огород. А портретов я там сколько написал! Я вообще очень люблю женщин писать, и ещё детей. - А где ты детей рисовал? – поинтересовался первый. - Летом в детский лагерь ездил. Мне и возиться с детьми нравилось, и о еде там думать не надо, и времени свободного, чтобы писать, хватало. А какие там места! Волга, сосновый лес, поля бескрайние. Всегда оттуда полные папки эскизов привозил. Второй вдруг подумал, что с удовольствием вспоминает о том, как жил два-три года назад. Хотя тогда было, ой, как нелегко: так редко удавалось продать, пусть за копейки, какую-то картину, с выставками ничего не получалось, питался кое-как. Бывали дни, когда даже сигарет не на что было купить, не говоря уже о холсте и хороших кистях. - А ты выставлялся? – спросил первый. - Да. Я в Москве в двух выставках участвовал, а в Твери у меня персональная была. Честно говоря, до сих пор не верится, что удалось пробиться. Сколько раз я переставал надеяться, и кисти ломал, а один раз целую папку эскизов изорвал. А началось всё, конечно, с «Портрета девушки». Ты знаешь, я всегда сомневался в своих возможностях, но эта картина у меня, и правда, получилась. Мне даже иногда кажется, что это не я её написал. Видно, когда человек по-настоящему любит, ему что-то высшее помогает. А я тогда не просто любил, я был переполнен любовью. Заговорил я тебя совсем, - смутился второй. - Да нет, тебя интересно слушать. А ты эту картину продал? - Нет. Она хоть и мучает меня, но я не могу без неё. Я ведь эту девушку потерял. - Что значит «потерял»? – не понял первый. - Даже не знаю, как сказать. - Ну, извини, тебе, наверное, не хочется говорить об этом. - Да нет, ничего…, - замялся второй. А потом вдруг: - А хочешь, расскажу? Первый кивнул, и второй начал: - Это лет пять назад было. Пригласил меня товарищ к себе на дачу порыбачить. И как-то засиделся я на реке допоздна. Смотрел, как заворожённый, на воду, на отражение луны и отблеск дальнего костра, на поезда, проходящие по мосту. Думал, как это всё написать, чтобы трогало. Костёрчик мой почти погас, становилось всё тише и тише, я и задремал. Вдруг слышу: плывёт кто-то. Сна как не бывало. И тут, представляешь, девушка из воды выходит. Усталая вышла, дышит тяжело. Села на берегу и сидит. И видно, что дрожит. Предложил ей свою куртку. Она отказалась, ответив, что сейчас поплывёт назад. Я ей говорю: «Согрейтесь, отдохните немного, а тогда поплывёте». Она взяла куртку, накинула на себя, поблагодарила. Не придумав ничего умнее, спрашиваю: «Вы что, русалка?» А она сразу попросила: «Пожалуйста, оставьте меня в покое» и уткнулась головой в колени. И так она это сказала, что захотелось собрать свои манатки и убраться. Я бы, наверное, и ушёл, но тут на одном из спиннингов зазвонил колокольчик. Мне даже как-то неловко стало: у человека, может, случилось что-то, а тут клюёт. Она спрашивает: «Что это?» Отвечаю, что поклёвка. «Чего же вы сидите?» - говорит… Первому было любопытно, но раздражало, что второй сам у себя получался, ну, таким заботливым и обходительным, что тошнило. Куртку предложил, чуть не ушёл, потом сказал, что не может ловить рыбу, когда рядом плачут. И даже судака пойманного отпустил, потому что она перестала плакать. «К чему такие жертвы? - сказала тогда она. - В этом мире каждую минуту кто-нибудь да плачет. Да и не плакала я вовсе. Просто хотела, чтобы вы от меня отстали: «А вы что, русалка?» - передразнила она, - «Дураки и пошляки мне и там надоели», - она махнула рукой в сторону противоположного берега. Второй сказал, что и не поверил, что она плакала. А на её «Почему?», ответил: «У вас такое лицо.…Ну, вы гордая очень, и никогда бы не стали плакать при постороннем. Вы, если и соберётесь плакать, если будет отчего, то только ночью в подушку». Первый опять вспомнил Наташу. Он проснулся ночью у неё дома и увидел, что её нет. Встал и вышел на кухню. Она одетая сидела за кухонным столом, опустив голову на руки. - Наташа, что случилось? – спросил он. Она подняла голову, и он увидел, что у неё заплаканное лицо. - Ты плакала? – удивился он. - Нет, тебе показалось - ответила она и продолжила, - Юра, прости, но, пожалуйста, не приходи больше ко мне. И ещё раз повторила: «Очень прошу тебя, не приходи». Он тогда очень быстро ушёл, ушёл, ничего не понимая. Ведь ей было, как ему казалось, хорошо с ним, и особенно в этот день. Они съездили на машине за город, гуляли по лесу, сидели в ресторане, даже танцевали. Она была, как никогда весёлой, да и ночью всё было так, как редко бывает…. И вдруг эти слёзы, и его гонят… - И пожалуйста, - стучало в голове, - и пожалуйста. Как-нибудь обойдёмся. Есть и получше. Спят и видят, чтобы быть со мной. Он уходил с уверенностью, что не придёт больше и звонить не будет. И не звонил. Но ловил себя на том, что считает дни: два дня прошло, четыре. Старался не думать о ней, но не получалось. И с заменой ничего не вышло, с длинноногой и совсем молодой. Физически-то получилось, но не то это было, не то. Без Наташи не хотелось ничего. Когда не был занят с сыном, торчал у телевизора и томился. С ней жизнь была совсем другой, они не пропускали ни одной стоящей художественной выставки, ходили в филармонию, и обязательно на всех бардов. Она сама очень неплохо играла на гитаре и пела. Когда у неё было настроение, она…живей и задорней женщины он не встречал. И в Италии он всё время вспоминал её: вот здесь бы ей понравилось, вот об этом нужно будет ей обязательно рассказать. Зайдя в свой гостиничный номер, сразу подумал, как здорово было бы пожить здесь с ней. На море вспоминал, как она любила плавать… Второй, выпив ещё бокал белого вина, принесённого стюардессой, продолжил: - Я почему-то подумал, что она актриса, и сказал ей об этом. «Всё-то вы знаете, - ответила она с ехидцей, - я математик». Я стал нести чепуху, о том, что