— Здесь задержим фрица мы. Дальше — другие, третьи. А заводы в тылу тем временем наработают всего, что требуется для хороших контрударов. Вот тогда и закатим мы фашисту бой! Вот тогда и попрем его с землицы нашей!
«Мы» — звучит в их устах как армия, народ, страна.
Грохот вражеского наступления приближается. Все явственнее орудийные раскаты, все сильнее сотрясают землю взрывы бомб.
Вот появились и танки. Они идут на больших скоростях. В люках торжественно, как на параде, стоят офицеры. И в этом, как и в быстром движении машин, есть что-то оскорбительное, будто гитлеровцы уверены, что наши войска не смогут оказать им сопротивления.
— Скоро идут, язви их в душу, — ругается один из бойцов.
— Сознают свою силу, — говорит другой. — Вишь, сколько их…
— Ну, мы заставим фрица попотеть!
Старший лейтенант, командир батареи — он находится на твоем командном пункте, — наблюдает за танками простым глазом. Медлит. А танки уже совсем близко.
— Батарея, к бою! — наконец подает он команду.
— Батарея, к бою! — кричит в трубку его телефонист, который сидит над аппаратом в углу окопа. И другой телефонист — уже на батарее, — высунувшись из своего укрытия, молниеносно повторяет донесенное до него проводом.
— Батарея, к бою! — тут же яростно выдыхает лейтенант, командир взвода, старший на батарее. — Бронебойным!.. Огонь!
Грохот сотрясает землю.
Наводчики, глаза которых словно припаяны к орудийным панорамам, торопливо крутят подъемные механизмы, стараясь поймать цель так, чтобы посланный в нее снаряд угодил в пушку, пулемет, в смотровую щель или хотя бы разбил гусеницу.
— Огонь!.. Огонь!.. Огонь!
От выстрелов откатываются и снова встают на место орудия.
Вот на поле боя, охваченном всплесками частых взрывов, замерла одна броневая машина… остановилась, уткнувшись пушкой в землю, другая… Третья застыла, окутанная крутым черным облаком дыма — облако это набухает, разрастается и вдруг лопается, выстрелив языками, бешеного черно-рыжего пламени.
— Огонь!.. Огонь!.. Огонь!
Сколько минут или часов длится эта артиллерийская дуэль?
Нет ни времени, ни пространства. Глаза следят за черными стальными громадинами. Мысли — только о них, идущих на тебя: надо успеть опередить!..
Расстояние между жизнью и смертью измеряется секундами.
Три-четыре секунды — наводчику: поймать цель и, раз она движется, упредить ее на половину ее же величины.
Эти же три-четыре секунды — подносчикам: одному — чтобы подать, а другому — взять у него и вложить снаряд в руки заряжающего.
Секунды — заряжающему, чтобы послать снаряд в ствол и закрыть замок.
— Огонь!.. Огонь!.. Огонь!
Часть танков все-таки прорывается сквозь огневую завесу.
— Танки пропустить! Пехоту отрезать! — властно, сильно, внешне спокойно произносит старший лейтенант. Его команду тут же, молниеносно повторяют телефонисты.
И лейтенант на батарее уже охрипшим голосом кричит:
— Танки пропустить! Пехоту отрезать. Батарея…
Подносчики уже подали осколочные снаряды.
Заряжающие стягивают с себя гимнастерки: жарко…
А разрывы вражеских снарядов все ближе, ближе. Подымаясь из щелей укрытия, подносчики сплевывают землю, ворчат:
— Нащупали, гады.
— Батарея!.. — кричит лейтенант. Его голос перекрывает вой снаряда — взрыв накрывает огневую позицию. Взводный падает. Падает кто-то из расчетов. Но командир первого орудия тут же, как только гаснет взрыв, подхватывает слова недосказанной команды:
— …беглый… Огонь!.. Огонь!.. Огонь!
Вражеская пехота залегла. А прорвавшиеся танки уже утюжат ваши окопы. Рев моторов покрывает все звуки, и кажется, что это конец… Но вдруг в нескольких местах возникают взрывы гранат. Летят в танки, бьются о броню бутылки с горючей смесью. Слева бьют по танкам петеэровцы. Прямой наводкой ведет огонь выведенная на открытую позицию «сорокапятка». Бой! Бой продолжается…
Еще несколько танков подбиты, горят. Один, с распластанной на земле гусеницей, беспомощно вертится на месте. Остальные не выдерживают, откатываются.
— Что, споткнулись? — кричат бойцы вслед им, будто в танках могут услышать. — То-то!
Кому-то из петеэровцев показалось или он видел это на самом деле, что в люке одной из машин стоял офицер в перчатках.
— Ишь в кожаных перчаточках воевать удумали? — негодует он. — Чтоб рук не пачкать? Ну, мы вам…