Чуть позади меня, за спиной стояли Грязнов Святослав и Агафонов Владимир. Те, видя какую смену им прислали, кого требовалось им обучить, недовольно ухмылялись, бросали на солдатиков уничижительные взгляды. И хоть Агафонов, мой второй пилот, был почти одного роста с этими мужичками и конституцией их почти не превосходил, но вот уверенности и наглости у него было куда как больше.
— Я, так понимаю, вы и понятия не имеете зачем вас сюда отправили? Так? — вместо приветствия сказал я, разглядывая «великолепную» шестерку.
Солдаты не сразу ответили. Кто-то мотнул головой, кто-то просто уставился под ноги. Наконец, самый старший из них, подал голос:
— Никак нет, ваше благородие, не знаем.
— А что, унтер, который вас сюда привел, разве ничего не сказал?
— Никак нет, ваше благородие.
— Как зовут?
— Мирон Аннушкин, — представился солдат, но затем, спохватившись, добавил, — рядовой пятый роты двадцать пятого Восточно-Сибирского стрелкового полка.
— Знаешь кто я, Мирон Аннушкин?
— Никак нет, ваше благородие, не знаю.
Я с неким удивлением посмотрел на него, потом на остальных. Похоже, что в среде этой компании о том, кто я такой, знал лишь один человек. Совсем молоденький солдатик незаметно кивнул головой. К нему-то я и обратился:
— Тебя как зовут?
— Звенигородцев Иван, рядовой двенадцатой роты двадцать пятого Восточно-Сибиркого полка.
— Ого, так вы что, все с двадцать пятого полка?
— Так точно. Все.
— Ладно, понятно. Ты знаешь кто я такой?
— Так точно, знаю, ваше благородие.
— Ну, тогда озвучь, просвети своих коллег по несчастью.
К нему обернулось пять голов и Звенигородцев Иван их просветил. Расписал мою личность довольно красочно и точно. Солдатики раскрыли рты, удивленно воскликнули, затем вытянулись передо мною во фрунт словно перед генералом. И сразу же из их взглядов стал уходить страх.
— Зачем вы здесь, знаете?
— Никак нет, ваше благородие, — повторил Мирон Аннушкин, который взял на себя роль лидера в этой компании, — не знаем.
— А вот этого хлопца знаете? — я показал на Агафонова.
— Как же, конечно же знаем. Газетку мы местную всю от корки до корки прочитали.
— Ну, так вот, товарищи бойцы, теперь вот этот товарищ будет вас учить летать.
И они ахнули. Четверо из них истово перекрестились.
— Не всех, только четверых из вас. Двое же будут обучаться ремонту и наладке. Теорию полета буду преподавать лично я, практику будет вести господин Агафонов, а обучение ремонту и обслуживанию летательных аппаратов будет вести господин Грязнов. А кто из вас, чем будет заниматься, это мы сейчас и определим. Кто из вас боится высоты?
Ответом мне было молчание. Мужички нерешительно переглядывались. Один из них отводил взгляд. На него-то я и обрушился:
— Ты! Чего молчишь? Говори, высоты боишься? На крышу боишься лазить?
— Н-нет, — проблеял солдатик.
— А слесарничать приходилось? Ключи в руках держать умеешь?
— Н-нет.
— Значит, будешь у меня летать. Ты? — обратился я к следующему.
— Ваше благородие, никак нет, не боюсь. Слесарить не обучен. Летать согласен.
— Во как?!
Этот солдат меня удивил. Выпалил мне все на едином дыхании словно скороговоркой.
— Как зовут?
— Семен Лебедев, рядовой третьей роты…
— Не надо про роту, — остановил я его. — Чем на гражданке занимался?
— Половой я.
— Откуда?
— Из Костромы, ваше благородие.
— Ого, — удивился я и сам попробовал удивить Семена Лебедева, — когда-то я начинал купечествовать в Костроме. Там же и юриста себе толкового нашел.
И солдат расплылся в довольной улыбке, а потом меня огорошил:
— А я вас вспомнил. Вспомнил, как вы на сцене на гитаре играли, да романсы свои распевали. В ресторане тогда аншлаги были. Только вы тогда без усов были и помоложе. «Горочка» — это же ваша песня?
Я присмотрелся к нему внимательно.
— Нет, лицо мне твое незнакомо, — сообщил после тщетной попытки идентифицировать лицо мужичка.
— Так и я помоложе был, ваше благородие, шестнадцать мне тогда было. Я вам на стол метал, а вы мне, помню, целый рубль дали за старания. Я вас и запомнил. Ух, как мне тогда завидовали.
— Не помню, — честно признался я.
М-да, а это было время, когда мы с другом только-только провалились в этот мир и заглушали душевную боль казенной водкой. В ресторане при гостинице я, помимо того, что ежевечернее надирался, еще и песни орал, какие помнил, чем и вызывал у публики необычайный восторг. Уж очень необычен был мой репертуар, да и манера исполнения сильно отличались от всего того, что было принято. Это сейчас, на волне популярности «Горочки», которая ушла в народные массы и пелась почти за каждым хмельным столом, песни стали напоминать что-то отдаленно похожее на то, к чему я был привычен. А тогда публике все это было внове. Особенно удивляла их «Восьмиклассница» Цоя, вот уж, действительно, был не стандарт. Но ничего, спустя какое-то время и эта песня вышла на пластинке и народ попривык. Правда и мотив и манера исполнения были совсем уж отличны от оригинала, но тут уж ничего не поделаешь — народ переделал песню под себя, а Цой, я думаю, был бы не в обиде.