— А что там такого жуткого? — не утерпел Второй. — Я пробыл там долго, пока не пришел Рейн.
— Ты помнишь свои первые впечатления?
Второй задумался.
— Нет.
— В том-то и дело. К тому же, Рейн никогда не был Видящим, а значит и у тебя этих умений нет. Иначе ты бы почувствовал. А сейчас ты понимаешь — что-то не так, а что именно — не улавливаешь. Странно, что ваша Онере тоже ничего не заметила. Хотя... — Остикус на минуту задумался, — это тоже можно объяснить. Итак, что ты знаешь о сумраке?
— Ну, это место, где живут тени и всякие твари, которые пожирают души, случайно туда попавшие.
— Вот! Ничего не напоминает?
Второй задумался.
— Э-э... нет. А еще там есть двери...
— Двери — это приманка. Думай лучше!
Чем дольше, размышлял Второй, тем больше Остикус хмурился.
— Прискорбно, — произнес он наконец, прерывая молчание. — Влияние сумрачной стороны и тебя не обошло стороной. Если по-простому, сумрак — это что-то вроде гигантской паутины.
Второй хотел возразить… и замолк. Мысли, словно кусочки витража, сложились в единую картину, от которой волосы встали дыбом. Он уставился на Остикуса. Тот молча кивнул, подтверждая догадку.
Гигантская паутина, в которой барахтались, сами того не осознавая, и Второй, и Онере, и половинка души из мира, залитого кровью, и брат с сестрой из мира за дубовой дверью, и племянница Кремкриха с потерянными родственниками, и Рейн, который, в отличие от остальных, уже почти не барахтался. Потому что стал главным блюдом, которое выбрал себе паук. Все их путешествия — всего лишь растягивание липкой нити, которая всякий раз возвращала их назад.
— Да, — согласился Остиус, — вы крепко увязли. Но страшнее всего не это. Если вы все еще можете выбраться, то твой друг — нет. Ты когда-нибудь наблюдал за пауками? Они не просто опутывают жертву, они ее парализуют, впрыскивают яд, и она начинает разлагаться. До вас паук еще не добрался, а вот до него, — он указал на Рейна, — уже. Вытащить его из сумрака будет не так-то просто, а может и вовсе невозможно. Твоя навязчивая мысль о возвращении тела — мысль, навеянная стражем сумрака. Так же, как уверенность твоего спутника в том, что ему никуда не уйти.
— А кто такой этот страж? — спросил Второй. И ответ тут же вспыхнул в сознании — страж, он же паук, сидящий в центре паутины, темная сущность, к которой Рейн бежит со всех ног, едва возвращается, — Эльда.
— Теперь ты понял, почему я его усыпил? — в голосе Отсикуса звучало сочувствие. — Все, что я тебе рассказал, должно остаться между нами. То, что услышит он — услышит и паук.
Второй на мгновенье прикрыл глаза. В висках стучала кровь, сердце бешено колотилось.
— Как мне его вытащить? — произнес он, просмотрев на Остикуса.
Тот пробежался взглядом по пучкам развешанных трав. Посмотрел на погашенный очаг. Нахмурился, озабоченный только ему ведомыми мыслями, и наконец ответил, впрочем, без особой уверенности:
— Я не стану утверждать, что все получится, но можно попробовать сделать хоть что-то.
Он снял с полки небольшой закопченный котелок, поставил его на стол и принялся разводить огонь. Когда огонь разгорелся, бросил в него веточку сухой травы, отчего по дому сразу пополз легкий горьковатый запах. Затем Остикус вручил Второму маленький деревянный ковшик:
— Иди к ручью за деревней, да смотри не расплескай.
И, выйдя вместе с ним на порог, указал направление.
* * *
Когда Второй ушел, Остикус вернулся в дом и присел на корточки рядом со спящим Рейном. Пару мгновений внимательно вглядывался в его лицо, хмуря брови, затем вздохнул. Теперь, когда рядом не было второго мальчишки, притворяться было ни к чему, и на лице Остикуса отразилась скорбь. Он понимал, что все его усилия скорей всего лишь отсрочат неизбежное, да и то, если получится — парень, спящий на лавке, уже почти полностью принадлежал сумраку.
Давние воспоминания снова встали перед глазами — сумрак и красные мерцающие глаза, а рядом с ними — та, что была когда-то его сестрой, теперь ставшая серой тенью без души, тела и памяти...
Остикус зажмурился, превозмогая боль от потери, которая, он знал, никогда не покинет его сердца. И поднялся на ноги, чтобы хотя бы попытаться избавить от нее своего незваного гостя, не дав ему потерять вторую половину своей души.