Том провёл кончиками пальцев по рёбрам, грудине, под ключицами. Смотря на себя, он как когда-то не видел ничего привлекательного, зато взгляд цеплялся за недостатки. С момента объединения Том обзавёлся устойчивой самооценкой и находил себя красивым, но, как бы там ни было, он зависел от мнения Оскара, хотел быть привлекательным для него.
Нет.
Нельзя позволять этой неприятной ситуации отбросить его в неуверенность и разлад с собой. Это его тело, и другого у него не будет. То, как он сейчас выглядит, данность, которую можно изменить, но не по щелчку пальцев, и с ней надо жить.
Том отвернулся от зеркала и решительно направился в свою бывшую комнату, где хранилась аппаратура. Вернулся с камерой и установил её на штатив. Каждое его движение было точным и уверенным, отлаженным, Оскар отметил это. Закончив подготовку, Том проверил кадр, подкрутил настройки изображения и выставил минутный таймер. Забрался на кровать, на середину, стянул трусы, бросив их на пол за пределы кадра, и принял позу. Вновь обнял колени, но более расслабленно, не сгибая руки полностью, и перекрестил лодыжки, прикрывая ими всё, что необходимо прикрыть.
- Хочешь вернуть моду на нездоровую худобу? – поинтересовался Шулейман.
- Хочу попробовать как-то обыграть её, раз так получилось, - ответил Том.
Какой взгляд сделать? Сильный не подходит, сочетание силы и слабости, которую олицетворяет незащищённость наготы, банально. Слабый, потерянный? Тоже нет, фотография с одной лишь линией скучна и плоска. Искусство требует контраста, противоречия, какой-то детали, которая заставит смотрящего остановиться и испытать интерес.
Осенило.
Но сформировавшаяся идея требовала небольших дополнений.
Не дав камере отбой, Том убежал в ванную комнату. Рискуя перепалить волосы, спешно выпрямил их на максимальных температурах. Пригладил по всей длине мокрыми ладонями для более тёмного цвета и восковой гладкости.
- Ты, бегающий по квартире в чём мать родила, это картина маслом, - прокомментировал Оскар появление Тома в спальне.
- Не беспокойся, позже я оденусь, - сдержанно произнёс в ответ Том, не смотря на него, снова занявшись камерой. – Сделаю фотографии и оденусь.
- Я и не беспокоюсь. Но наблюдать интересно.
Предпочтя не говорить никакую ответную реплику, не взглянув, Том принял прежнюю позу, ещё раз пригладил волосы и направил в камеру взгляд пустой куклы, для которой не нашлось души, лишь сознание. Запрограммированная камера известила о начале съёмки коротким сигналом. Есть кадр. После этого предельно закинул голову и выгнулся дикими острыми углами: подбородок, кадык, рёбра, напряжённые руки.
Отработав десять кадров – для небольшой спонтанной съёмки для себя достаточно, - Том выключил камеру и оделся.
- Пока не поправлюсь, буду спать в одежде, чтобы не смущать тебя своими костями, - сказал, одёрнув футболку, на которую сменил водолазку. И пусть, что руки-ниточки лучше бы прикрыть. – И, наверное, в другой комнате, - добавил, взяв свою технику, и вышел из спальни.
- Обиделся? – спросил Оскар, зайдя вслед за ним в маленькую тёмную спальню.
- Нет. На правду не обижаются, - закрыв объектив камеры крышкой, ответил Том, не поворачиваясь к Оскару лицом.
Он продолжал говорить отвратительно сдержанным, ровным тоном, но именно это выдавало то, что не всё в порядке. Несмотря на прилив вдохновения и его успешное воплощение в жизнь, несмотря на свой верный настрой не поддаваться ситуации и любить себя любым, независимо ни от чего, Том чувствовал себя несчастным. Свежие фотографии наверняка оценит его интернет-публика, Том был уверен в этом загодя. Но какое значение имеет то, что кто угодно и даже он сам о себе думает, если Оскару противно на него смотреть?
Шулейман подошёл к нему, встал рядом, пытливо и вопросительно заглядывая в лицо, всем показывая, что не поверил и ждёт объяснений. Но с Томом такие фишки редко срабатывали, если уж он упирался рогом и решал молчать. Пришлось подкрепить невербальный посыл словами:
- И поэтому ты так себя ведёшь? – задал вопрос Оскар. – В чём дело, можешь сказать?
«Я уже и веду себя не так…».
В памяти Тома смазалось, что Оскар часто говорит что-то подобное. Для него осталось только здесь и сейчас, упрекающие слова, перекликающиеся с неосторожно брошенной репликой: «Какой ужас».