Он выдержал секундную паузу, сжал губы, окидывая Тома взглядом, и добавил:
- Видимо, зря. Надо снова начать. Мало ли.
Не подумал, что оскорбляет и обижает Тома своими словами. Том, задетый его неприятной речью, взорвался:
- Я всего раз оступился, ты будешь всю жизнь припоминать мне это?!
- Я тебе это не припоминаю.
- Припоминаешь! Ты часто вспоминаешь Марселя, ты говоришь о том, что я тебе изменю, как о чём-то неизбежном!
- Сейчас мы говорим о здоровье, - попытался притормозить его Оскар.
- Нет, мы говорим о том, что я с кем-то пересплю, что-то подцеплю и принесу это тебе!
- Потому что однажды ты подверг нас обоих такому риску, а я узнал об этом только сегодня, спустя полтора года. Я не хочу, чтобы это повторилось.
- Это не повторится! – с отчаянием достучаться выпалил Том. – Я умею думать головой, а не гениталиями!
- Я и прошу тебя – думай головой, когда твои гениталии и всё остальное тело вступают в незащищённый контакт с кем-то другим и уведомляй об этом меня. Впрочем, я требую признания и в безопасной измене.
- Оскар, ты слышишь себя?! – воскликнул Том. – Какая измена?!
- Гипотетически возможная и чреватая неприятными последствиями в том случае, если ты будешь совершать необдуманные поступки.
Шулейман до того не замечал, что Тому неприятны его слова, что он раз за разом давит тупой, толстой иглой в болевую точку, раздирая нервы, что добил Тома до ручки.
- Конечно, я же шваль, от которой только и жди какой-нибудь заразы!
- Не ругайся, - в противовес ему спокойно сказал Шулейман.
- Швали престало ругаться! – рявкнул Том так, что у Оскара зазвенело в ушах.
- Никак не привыкну, что у тебя может быть такой громкий голос, - невозмутимо прокомментировал его выплеск Шулейман, потерев правое ухо.
- С тобой невозможно разговаривать, - перестав кричать, с сожалением покачал головой Том. – Ты меня не слышишь.
- Я тебя как раз таки слышу. А ты в ответ на мои слова взрываешься, - выдвинул Оскар ответную претензию.
- Ты не думал, что дело в том, что ты говоришь?
- Я говорю правду.
- Раз твоя правда обо мне такова, может, нам лучше развестись?
Вымолвив эти острые, режущие всё живое и прекрасное слова, Том поднялся с кровати, подобрал свои трусы и штаны, начиная одеваться, чтобы уйти из комнаты. Но остановился, подумав, что после такой ссоры, если она завершится на этой ноте, ему придётся сегодня спать в одиночестве в пустой и холодной постели, как это было во время лечения. В клинике Том не замечал разницы, поскольку Оскар уезжал после того, как он засыпал, дожидался, а приезжал обратно к его пробуждению или в первые полчаса. Но заснуть без него было почти невозможно.
А, возможно, всё окончится разводом, как он и сказал, разрывом всего лучшего и светлого, что есть в его жизни. От одной этой мысли свело диафрагму, так, что не вдохнуть, не выдохнуть и не жить. Отпустив пояс спадающих домашних штанов, Том опустился на кровать, подогнув под себя ногу. Опустил голову, ссутулился, руки безвольно повисли, будто из него разом утекли все силы, размягчились все кости.
Том боялся поднять взгляд и увидеть в глазах Оскара суровое согласие: «Да, я тоже думаю о разрыве». Но взял себя за горло и заставил заговорить, потому что он виноват в том, что не умеет вести конструктивный диалог. Рано или поздно энтузиазм Оскара и его безграничное терпение, на которых держатся их отношения, могут иссякнуть. Даже самая сильная любовь не выдержит, если её бесконечно травить и рубить, и Том получит то, чего заслуживает – раздражённое безразличие и указание на дверь, в жизнь по ту сторону стен квартиры, ставшей ему единственным домом; в жизнь без человека, являющегося Солнцем в его галактике, центром, удерживающим всё на своих местах. Жизнь серую и холодную, лишь её половину, поскольку от него самого без этого человека останется лишь половина.
- Прости, - с дрожью вымолвил Том, будто выпустил последний вздох. – Я так не думаю. Просто…
Крутил ослабевшие, похолодевшие пальцы, не мог решиться поднять взгляд. Как же сложно говорить… Кричать и нападать намного проще.