- Что и следовало доказать, - хмыкнул Шулейман. – Но в данной ситуации это неважно. С обсуждением или без – я против. Ты не участвуешь в показе и точка.
- Оскар, это моя работа, её часть.
- Так не работай. Я только за.
У Тома дрогнули губы – Оскар просто невыносим. Том знал о себе, что упрям, но успел забыть о том, каким безапелляционным, не слышащим ничего и никого, кроме себя и своих желаний, может быть Оскар.
- Оскар, то, что мой заработок ничто по сравнению с твоим капиталом, не даёт тебе права плевать на мою работу. Да даже если я ничего не получаю за ту или иную работу, это моё дело, моя самостоятельность, ты должен это уважаться и считаться с этим. Я не собака, чтобы беспрекословно слушаться твоих команд, и не приложение к тебе. Я отдельный человек со своим мнением, своей жизнью.
- Том! – очень вовремя крикнул телефон голосом Оили, выбив в нехорошем разговоре паузу.
Отвлёкшись от Тома, Шулейман подобрал с кровати отложенный и забытый им телефон.
- Привет и пока, - сказал и отключился, прежде чем Оили, в очередной раз поражённая его наглостью, успела что-то возразить.
Жаль, послушала бы весь разговор, но не перезванивать же, чтобы побыть третьей парой ушей и проконтролировать ход ссоры? Оили сидела с зажатым в руке замолчавшим телефоном, не зная, на кого больше злится. На Тома, который семью создал, а функционировать в паре не научился и пытается усидеть на двух стульях: и прелестями близких отношений наслаждается, и жаждет оставаться независимой единицей, которая никому ничего не должна и не обязана обсуждать свои планы, и, похоже, не собирается меняться. Для неё самой независимость была превыше всего, она не согласна была идти ни на какие компромиссы, но она, понимая это, и не претендовала на любовь. Или больше бесит Шулейман, который ведёт себя как большой избалованный ребёнок, привыкший, что ему все дуют в попу и внемлют каждому слову, а мнение других людей не берущий в расчёт.
В соседней комнате заорал собственное дитё, возвращая к своей семье и вопросам насущным.
- Миранда, возьми Марса! – крикнула Оили, перекрывая ор младенца, и взяла из пачки тонкую сигарету и зажигалку. – Потом зайди ко мне, есть разговор!
Щёлкнула зажигалкой и затянулась, слушая, как успокаивается их сын стараниями Маэстро. Буквально через минуту Миранда, держа на руках малыша, зашёл в спальню, которую Оили переоборудовала под рабочий кабинет.
- Как называется этот оттенок? – указал он на свежее пятно на своём плече. – Никак не могу вспомнить.
Оили поморщилась:
- Он на тебя срыгнул, а ты показываешь это мне?
- Он не срыгивал, это я пролил, когда открывал баночку, - махнул Маэстро кистью руки, на которой сидел ребёнок.
Голодный малыш нацелил взгляд на баночку яркого овощного пюре в другой папиной руке, потянулся к ней раз, два и, не сумев схватить, залился плачем. Миранда прижал пальцами его губы и устремил на не-жену требовательный взгляд. Посмотрев ещё раз на оранжевое пятно, Оили развела руками:
- Тёмный мандарин?..
- Оскар, это моя сестра, - сказал Том, снизу смотря на бесцеремонного мужа. – Ты не можешь вот так отбирать трубку и заканчивать за меня разговор.
- Ты уже минут пять как не разговариваешь с ней, - резонно отбил его претензию Оскар, - а в нашем разговоре её уши лишние.
- Всё равно, - упёрто мотнул головой Том, - ты мог попросить меня попрощаться с ней, а не делать так.
- Чтобы ты упёрся и ещё и по этому поводу начал со мной спорить? – вопросил в ответ Шулейман, но ответа не ждал. – Проще всё сделать самому.
Том открыл рот, глотнул воздуха, желая высказать то, что уже говорил – что Оскар вечно всё решает сам, забывая хотя бы для вида спросить его мнения, и его это не устраивает. Но что-то кольнуло, дёрнуло, отрезвляя. Сварливые слова, продиктованные задетым независимым духом, встали на подступах к горлу душным комком, толкнули вверх мысль: «А нужно ли их говорить?». Нет, не нужно, если остановиться и досчитать до пяти.
Сегодня они один раз уже поссорились до страшных слов о разводе. Двух таких ссор слишком много для одного дня; вторая может не окончиться миром, может дать ту самую разлагающую трещину, с которой начинается конец. Как бы там ни было, как бы высоко ни ценил свободу и в частности – и особенности – свободу выбора, Оскара он любил больше и дорожил им больше, чем правом уйти.