- Ладно, - нехотя согласился Оскар и подчеркнул: - Но ты обещал…
- Если что-то пойдёт не так, - кивнул Том, договаривая за него, - я незамедлительно сообщу об этом тебе и отправлюсь к холодильнику.
Посчитав разговор оконченным, Шулейман взял из холодильника сок и отпил из пакета, окинул Тома долгим, внимательным, цепким взглядом. Казалось ли, или у Тома даже черёз тёмную, как и все домашние, футболку выпирали кости? Нет, не казалось: если обратить внимание, можно было увидеть длинные выступы ключиц. Рёбра свободная вещь скрывала, но Оскар точно знал, как хорошо они видны там, под одеждой, и как ощущаются собственной плотью – как стиральная доска. Если бы Оскар знал, что это за такое, у него бы возникла именно такая ассоциация.
- Не надо на меня так смотреть, - сказал Том, завинчивая крышку на бутылке, из которой ранее наливал воду. – Я не умираю от голода и не мучаюсь.
Ничего не говоря, Шулейман подошёл к нему, неторопливо, вдумчиво потянул футболку вверх и снял через голову. Снова, без преграды ткани, оглядел тощую, жёсткую бледность и повторил путь взгляда ладонью, от пояса спортивных штанов до шеи. Том замер с бутылкой в руках, невольно затаил дыхание, чтобы не шумело, перестал моргать, глядя в глаза, но взгляд Оскара был направлен ниже, на его тело.
Крепкая, горячая ладонь прошлась по плечу, огладила шею, забралась под волосы сзади, и Том едва удержался, чтобы не приласкаться к ней, это был бессознательный, порождённый нутром и сердцем порыв. Он прикрыл глаза и чуть склонил голову.
Рука вновь отправилась в изучающий путь по телу, пальцы очерчивали выступы и изгибы костей. Том инстинктивно втянул живот, когда Оскар коснулся его под нижними рёбрами, уязвимой плоти.
- Не втягивай, - произнёс Шулейман. – И так сплошной скелет.
Вынырнув из размягчившего, разнежащего марева, Том хотел сказать: «Не нравится – не смотри». Но Оскар вдруг взял его лицо в ладони и коротко и веско поцеловал в губы, запечатывая за ними словами. Том выдохнул носом, вновь прикрыл глаза «сдаюсь, не буду ругаться». Шулейман наклонился к его шее, начал влажно целовать. Чувствуя, как вмиг участилось дыхание и сердцебиение, не успев подумать, как должен реагировать и что делает, Том повернул голову и ткнулся носом в горло, пахнущее одеколоном, гелем для бритья и жаром кожи, поцеловал в ответ в бьющуюся артерию. Ощутил сильные, ухватистые ладони на своей спине, уверенно прижимающие к жаркому телу, прогибался под ними, навстречу.
Оскар отпустил, отстранился, чем вызвал на лице Тома вопрошающее недоумение. Провёл ладонями по бокам Тома вниз и разом спустил с него штаны с трусами до колен, дальше одежда съехала сама. Не будучи уверен в том, что должен делать, Том освободил щиколотки от опутавшей одежды, переступил её и остался стоять обнажённый под пристальным, нечитаемым взглядом Оскара, от которого становилось неуютно, потому что не совсем понятно.
Том перехватил руку рукой внизу живота, прикусил губу. Насмотревшись, изучив взглядом каждый изгиб отощавшего тела, Шулейман вновь шагнул к нему, взял за руку и повернул спиной. Провёл ладонью вниз по пояснице Тома, огладил попу, будто оценивая, всё ли так, устраивает ли его. Видимо, оставшись довольным, Оскар шлёпнул Тома по ягодице и, развернув, резко и сильно дёрнул за руку к столу.
Не удержав равновесие, Том навалился на стол, ударился локтями и недовольно скосился:
- Не делай так.
Не беря в расчёт его неудобство и недовольство, Шулейман развернул Тома обратно лицом вниз, нагнул над столом, придавливая за загривок. Тому не всегда нравилась такая грубость. Сейчас – нет. От такого обращения он неприятно чувствовал себя кем-то третьего сорта, с кем можно вот так, бесцеремонно, не спрашивая. Но он не стал выказывать возмущение, а послушно пригнулся и расставил ноги, выдыхая и заранее стараясь расслабиться. Знал, что таким поведением Оскар не пытается унизить его и опустить. Просто он такой, прямой, жёсткий и грубый по своему характеру.
Том не думал, что голодание дастся ему настолько легко: никакого мучительного сосущего чувства в животе, мыслей о еде и изменений самочувствия в худшую сторону. Ещё в клинике, когда перестал мучиться от чувства голода, Том понял, что и без еды можно чувствовать себя прекрасно: он ощущал себя так, как и всегда, если не лучше. Более того – с отсутствием еды в любом отделе пищеварительной системы приходила особенная лёгкость, какой он прежде не знал, почти эйфория. Это чувство парения пришло и в этот раз, наутро второго дня голодания, не пришлось ждать пять дней, чтобы выйти на новый уровень сознания. Бонусом к приятной лёгкости Том поймал прилив вдохновения. Из фотографий заката и рассвета, сделанных с одного ракурса, Том в редакторе сочинил потрясающей красоты пейзаж с флёром сюрреалистического мистицизма, направил на тот самый аукцион, где год назад с молотка ушла его серия «Двое», и успешно продал.