Жизнь била ключом. Том творил, несколько раз в день выгуливал Лиса, с удовольствием возмещая ему время своего отсутствия, один раз встретился и погулял с Марселем и, конечно, проводил время с Оскаром – в молчании, разговорах, постели. Перестав тратить энергию на переваривание пищи, организм перенаправил её в другие русла, и Том обнаружил, что если не тратить время на еду, то день кажется дольше и за него можно больше успеть.
Только грустно было от того, что исключились совместные приёмы пищи. Один раз, за обедом в первый день диеты, Том сел за стол вместе с Оскаром, но потом перестал, понял, что не следует дразнить Оскара своим голоданием, тыкать ему этим в лицо, а не обратить внимание невозможно, когда один ест, а второй без дела сидит за столом со стаканом воды. Слишком большое отклонение от обычного, напоминание о том, что Оскар и так не одобрял, пусть и принял.
По той же причине, чтобы не напоминать лишний раз, Том старался пить свою воду и другие напитки, заменившие пищу, не на глазах у Оскара. Помимо воды он позволял себе свежевыжатые фруктовые и овощные соки, разбавленные один к одному для уменьшения агрессивного воздействия на пустой желудок, а в морковный даже добавлял немного сливок. Диета получалась довольно вкусная и яркая.
В день, на который была назначена фотосессия с Карлосом, Том с самого пробуждения почувствовал себя не очень хорошо. У него ничего не болело, не сосало под ложечкой, не тошнило, не кружилась голова. Но состояние было такое, будто из тела вытекли все силы, тело хотело остаться лежать в постели и не шевелиться, беречь себя, а нужно было вставать и переставлять ноги, принять душ, собраться для выезда в студию. Руки и ноги гнулись только через усилие, приходилось думать о движении, чтобы совершить его, а не остаться сидеть на месте размякшей безвольной субстанцией с бесполезными, не держащими костями.
Как ни хотелось, Том не позволил себе полежать после пробуждения или посидеть на краю постели и покинул кровать. Вопреки обещанию он ничего не сказал Оскару о своём самочувствии. Потому что глупо сходить с дистанции сейчас, когда до финишной черты остались считанные часы. Справится, не развалится. Во время рабочих марафонов ему и не такие нагрузки переживать приходилось, и ничего, ни разу в обморок не упал, притом, что питался скудно и вдобавок недосыпал.
Карлос встретил его с распростёртыми объятиями, по своему обыкновению расцеловал в обе щеки, расспросил, заговорил, закружил, потом вспомнил, для чего они здесь, и отправил переодеваться для съёмки. Тому предстояло сниматься без верха, в чёрных лосинах, прорезиненных для полного облегания линий тела, наружной стороной имитирующих обычную ткань. Скорее, это была совершенно непрактичная для повседневной жизни, но эффектная для фотографий смесь лосин и колготок, поскольку они оканчивались носками.
Натянув обтягивающую вещь, Том оглядел себя спереди и сзади. Потом его усадил к себе за столик визажист. Широко – а-ля панда – обвёл Тому глаза пурпурными тенями с малиновым тоном, обойдясь без подводки и карандаша, а ресницы лишь тронул чёрным гелем для фиксации, не тушью. Прорисовал и без того идеальные брови, припудрил губы прозрачной рассыпчатой для эффекта сухости. Том безразлично – не ему сейчас решать, как будет выглядеть – наблюдал через зеркало за манипуляциями парня. После макияжа губ почувствовал дурноту и попросил у визажиста, молодого крашеного блондина с удлинённой художественно ощипанной причёской:
- Можно мне воды?
Визажист кликнул одну из ассистенток и сказал принести бутылку воды. Открутив крышку, Том хотел попить, но парень не дал ему сделать глоток:
- Губы смажешь. И вдруг капля протечёт? Весь тон испортит.
Согласно кивнув, Том дождался, когда та же ассистентка раздобудет соломку, и аккуратно потянул через трубочку воду. С макияжем визажист управился шустро, профессионально, несмотря на молодость, которая равна отсутствию большого опыта, и некоторую торопливость движений. Но он не знал, что делать с причёской: завить вьющиеся волосы в упругие кудри или наоборот выпрямить? С этими двумя причёсками получались совершенно разные образы. А последнее слово сказать было некому, так как сам Карлос не знал, какими хочет видеть волосы Тома – потому что его радости всё к лицу.