- Не дёргайся, - осадил и объяснил по существу: - Ты потерял сознание, мы идём к машине, поедем в клинику.
Том хотел сказать, что ему не требуется медицинская помощь, но сил на это не было, и он, послушно не сопротивляясь, склонил голову к плечу Оскара. Карлос ждал около машины с открытыми дверями, нервно дёргая ногой. Усадив Тома на переднее пассажирское кресло, Шулейман завернул его в свою куртку, которая была на порядок больше и потому больше подходила для такой цели, бросил его куртку назад и, захлопнув свою дверцу, завёл двигатель, срывая автомобиль с места.
Обследование показало, что угрозы для жизни нет. Вопреки предложениям врачей Оскар не оставил Тома в клинике, не захотел доверять его другим специалистам, раз уж они всё равно не могут сделать ничего, чего бы не мог он. Лучше сам за ним присмотрит и вправит ему мозги.
- Я сам могу дойти, мне не плохо, - мягко сказал Том, когда они остановились около дома, и Оскар снова хотел взять его на руки.
- Хочешь помочь – держись, - отрезал Шулейман, давая понять, что ни спора, ни диалога не будет.
Том виновато потупился, не стал спорить и протянул руки, обхватил Оскара за шею, когда тот поднял его на руки и ногой захлопнул дверцу машины, прижался к груди. Голова немного подкруживалась.
Шулейман поставил Тома на пол только около двери в квартиру, чтобы открыть её, поскольку Жазель не было дома. Потом занёс его в спальню и уложил на кровать, отложив в сторону свою куртку. Взяв из шкафа домашние штаны и футболку, Оскар положил их на кровать рядом с Томом и спросил:
- Сам переоденешься? – своего недовольства от всей этой ситуации он не скрывал и не попытался сделать добрый тон.
Том кивнул. Переодеться ему точно под силу, он даже вставать не будет.
- Пойду, приготовлю тебе что-нибудь поесть, - сообщил Шулейман. – Не вздумай вставать. Если станет плохо – кричи. Или позвони, - он сунул Тому в руки его телефон и удалился из комнаты, оставив дверь открытой.
К его возвращению Том был уже переодет, полулежал на поставленных одна на другую высоких подушках. Когда Оскар сел на кровать, Том покосился глубокую миску в его руках, наполненную неаппетитной густой жижей непонятного, ближе к бурому цвета.
- Закрой глаза и ешь, - безапелляционно отчеканил Шулейман и зачерпнул жижу ложкой.
Том послушно, смиренно закрыл глаза и открыл рот и получил первую ложку обеда. На вкус непонятное нечто было лучше, чем на вид, но его вкус не походил ни на одно конкретное известное Тому блюдо. Что бы Оскар ни намешал в одной тарелке, Том не мог с уверенностью разделить вкус на составные продукты и быстро бросил попытки это сделать, открывал рот, закрывал, глотал, что в него положили.
Проглотив последнюю ложку щедрой порции, Том открыл глаза и снова взглянул на опустевшую миску.
- Что это было?
- Проще сказать, чего там не было, - сказал Оскар и убрал тарелку на тумбочку.
Увидев недоверчивый, сомневающийся взгляд Тома, он добавил:
- Не бойся, там были исключительно съедобные, сочетаемые между собой продукты. Я всё блендером измельчил, чтобы облегчить твоему желудку задачу. И предупреждаю – если затошнит, зажму тебе рот, и будешь глотать по второму кругу. Тебя не вырвет.
Как бы ни были отвратительны его слова, Том смирно кивнул, соглашаясь с ним. Понимал – сам виноват. Говорил, что всё с ним в порядке есть и будет, всё под контролем, но лишился чувств; обещал сказать, если почувствует себя нехорошо, но умолчал об этом. Его идиотизм снова вышел им обоим боком. Потому Оскар имел полное право злиться и воспитывать его, как несмышленого котёнка. Заслужил, не надо было покупаться на обманчивую эйфорию лёгкости и пытаться прыгнуть выше головы. Мало лжи и причинённых волнений, мог ведь неудачно упасть и удариться головой, вторая травма за столь короткий промежуток времени могла не пройти бесследно для его мозга и психики.
Шулейман некоторое время молчал, пристально, пытливо и сурово разглядывая Тома, и произнёс:
- Почему ты не сказал, что тебе плохо? И не говори, что до последнего чувствовал себя прекрасно. В обморок ни с того ни с сего не падают.
Том потупил взгляд, прикусил губу. Стыдно. Сейчас ему было стыдно за то, что обманул Оскара и в очередной раз доставил ему неприятности, заставил волноваться.