- Тебя сейчас всё возбуждает, или издеваешься? – осведомился Шулейман.
- Всё возбуждает. Я хочу секса, - слишком честно и прямо ответил Том и перевернулся обратно, чтобы видеть лицо Оскара.
- Позволю себе повториться: с каких это пор мы поменялись местами?
- Действительно, поменялись, - лукаво и шало сверкнув глазами, показав зубы в быстрой, дёрнувшей губы улыбке, Том перекатился и оседлал Оскара, упёрся ладонями ему в плечи. – Мы как Том и Джерри. Только теперь Том – ты. Я тебя достаю, а ты терпишь.
Он склонился вперёд, но Шулейман упёрся рукой ему в грудь, отстраняя, и спокойно, с намёком сказал:
- Только я тот кот, который может прихлопнуть слишком разбушевавшуюся крысу.
С изгибом улыбки на губах Том крутанул головой:
- Это ошибка всех котов-Томов – думать, что они что-то могут против Джерри.
- Что-то мне не нравится эта игра в твои личности, - высказался Шулейман.
- Мне тоже. Странная игра.
Том всё-таки наклонился, начал покрывать поцелуями линию нижней челюсти Оскара и шею.
- Я реально скоро начну тебя бояться, похотливый демон, - проговорил Шулейман, всеми силами стараясь оставаться безразличным к действиям Тома.
Но если всё тело он мог контролировать, то одна его часть наотрез отказывалась повиноваться голосу разума и лежать смирно. Оскар отцепил Тома от себя, отодвинул.
- Я же был демоном ревности? – удивился в ответ Том.
- Ты снова един в двух лицах.
Том тягуче двинул бёдрами вперёд и назад, прокатываясь по увеличившемуся члену, прекрасно чувствуя реакцию на свои действия. Шулейман положил обе руки ему на бёдра, удерживая на месте. Но как же хотелось сжать кожу до синяков, вдавить в себя, заставить двигаться, а потом сорвать к чёрту ненужные тряпки, разделяющие тела…
Том снова наклонился к Оскару. Его лихорадило, рвало крышу. Две недели в клинике, потом три дня нормальной, полноценной жизни и снова целых пять дней без единого поцелуя, не говоря уже о чём-то большем. Это слишком много, слишком, чтобы сохранить рассудок. Шулеймана тоже не радовало очередное вынужденное воздержание, но он уже вышел из того возраста, когда голова отключается, стоит включиться члену.
- Давай же… - говорил Том, перемежая словами влажные поцелуи в шею, ключицы. – Это всего лишь секс. Я не развалюсь.
Может, у Оскара и были железные нервы, но сам он нет. Не выдержал, сдался, поддался бессовестному соблазну. Сложно не поддаться тому, чего сам хочешь двадцать четыре на семь. Шулейман осторожно свалил Тома на постель, уложив на бок спиной к себе, согнул ему ноги в коленях.
- Ты обещал не двигаться, - произнёс глубоким, жарким тоном и коснулся губами шеи.
Том коротко согласно кивнул, замирая, даже дыхание затаив, и приязненно, сладко зажмурился от одной мысли, что всё будет. В паху потянуло от предвкушения. Оскар стянул с него трусы и отбросил куда-то в изножье, растёр по кругу сфинктер и целиком ввёл внутрь смазанный большой палец, пробуя трепещущие мышцы, разминая. От этого дразнящего, невозможно недостаточного проникновения Том забылся и, нарушив данное слово, выгнулся.
Шулейман сжал его плечо:
- Ты обещал.
Том вновь покивал, будто забыв человеческую речь, почему-то решив, что лучше воздерживаться и от слов тоже. Он был готов безо всякой подготовки, разгорячённый жаждой на грани безумия, и жажда его была продиктована не простой потребностью в сексе как разрядке. Том хотел секса с Оскаром, проникновения, соединения; желал отдаться ему.
Недолго размяв мышцы, смазав, Шулейман лёг позади Тома и, целуя в выступы позвонков на загривке, проник в него. Замер на пару секунд, двинулся назад и снова вглубь, глубже. На каждое движение, поступательное и возвратное, Том чутко отвечал приглушённым, грудным стоном, слетающим с всяким выдохом. Это пробирало, затмевало собственные ощущения, утягивало в подобие транса, и Оскару уже хотелось стараться только для его удовольствия, только бы продолжать слышать, как ему хорошо, видеть это и чувствовать.
Шулейман высказывался о чувственности Тома шутливо, мог высмеять, но каждый раз у него в груди что-то восторженно расправлялось в ответ. Как будто он выиграл самый ценный и уникальный приз; получил в подарок то, что превосходило самые смелые мечты. Ни одна любовница или любовник Оскара не лежали бревном, он не знал, что такое секс без единого звука, но такого, как Том, без преувеличения, у него не было никогда. Многое поменялось с тех пор, как между ними начались сексуальные отношения: Том больше не вздрагивал от каждого прикосновения, боясь своих ощущений, на которые не знал, как реагировать; не стеснялся; ныне он свободно говорил о своих желаниях, без стыда демонстрировал их действиями, лез первым, не скрывая того, что ему надо, он хочет. Но кое-что осталось неизменным – то, как чутко Том реагировал на прикосновения, запросто распалялся и плыл от одного поцелуя; как открыто принимал ласку и каждое движение и показывал своё удовольствие; как доверительно, самозабвенно отдавался – без остатка, без оглядки на что угодно. От его запредельной, удивительной чувственности, будто держал в руках пучок оголённых нервов, Оскара крыло и подсаживало на Тома ещё больше. На другое он уже был не согласен, другого ему не было нужно.