Том глянул на него исподлобья, но без особого укора, а Оскар протянул к нему руки:
- Иди сюда.
Когда Том послушался и поднялся со своего лежака, Шулейман захватил его и повалил на себя. Том едва не обжёгся и приподнялся верхней частью тела.
- Ты такой горячий. Как печка, - произнёс с долей изумления.
Том и сам разогрелся на солнце, но его температура не шла ни в какое сравнение с температурой тела Оскара, по крайней мере, по собственным ощущениям.
- Если далее последует вопрос «почему?», - проговорил Шулейман, - то напоминаю, что на него я когда-то уже отвечал.
- Помню, - кивнул Том, - «чтобы греть меня».
- Красную шапочку, - с лёгкой ухмылкой добавил к его словам Оскар, завершая своё былое высказывание.
Не отрывая взгляда от лица Тома, которое слишком часто – и сейчас – разглядывал с таким непонятным вниманием, будто видел впервые жизни, Оскар провёл ладонью вверх по бедру Тома, забираясь под плавки.
- Не лапай меня, - сказал Том.
- Я тебя не лапаю, а трогаю. Лапают по-другому, - ответил Оскар с лукавыми чертями в глазах и такой же ухмылкой на губах и ухватил его за задницу.
Том дёрнулся, попытался подняться, показывая своё несогласие и возмущение. Но когда это у него получалось выбраться из рук Оскара, когда тот не хотел отпускать? Силы были не равны. Оскар накрепко прижимал его к себе за талию и, когда Том перестал трепыхаться и вновь спокойно вытянулся на нём, снова принялся изучать взглядом его лицо. Долгим, нечитаемым и внимательным взглядом, полным чего-то очень глубокого. И вдруг просто произнёс:
- Я люблю тебя.
Том смутился и опустил голову и взгляд, пытаясь спрятаться на виду. Он знал о чувствах Оскара и не сомневался в них – почти никогда; помнил, как Оскар признался в них. Но эти слова-не новость всё равно стукнули в сердце и в голову, пропустив по телу неощутимую дрожь, сбили с толку, заставили растеряться. Это не подходило Оскару – так просто и серьёзно, без возможности усомниться в его искренности признаться в любви – признаться в собственной слабости.
- Я не юная девушка, чтобы совращать меня словами о любви, - сказал в ответ Том, прикрываясь беззлобной язвительностью.
- Чтобы ты помнил, - немного невпопад пояснил Оскар своё признание. – А то скажешь когда-нибудь: «Ты меня не любишь, потому что не говоришь этого».
- Я и так вижу, что любишь, - без шутовства ответил Том, на последнем слове испытав дрожь в груди. – По-прежнему не понимаю, почему я, но вижу.
Ответного «люблю» Том так и не сказал. Не сообразил, что надо. А если бы сообразил, то всё равно бы не смог сказать нормально. Он чувствовал, он говорил, в запале эмоций каясь или изливая душу, но не мог сказать, когда надо. Наверняка, если бы заставил себя, то получилось бы блеянье с бульканьем в духе «я дурачок, но понимаю, что надо» или чего хуже – бесчувственность слов.
Том прыснул смехом с собственной мысли о блеянье.
- Что смешного? – поинтересовался Оскар.
Том покачал головой – ничего – и спрятал лицо у него на плече, уткнувшись носом в ключицу. А Оскару показалось, что он убегает, пусть физически прильнул ещё ближе. Оскару, прямолинейному и непробиваемому как две сплошные, такое поведение Тома было непонятно и навевало ощущение, что он что-то скрывает – снова о чём-то молчит. Том был как вода – прозрачный с виду, но хрен ухватишь и удержишь в руках, и неизвестно, что же там скрывается на дне. Что сейчас?
Соблазн замять этот момент, поддаться утягивающей бездумной неге и довольствованию отсутствием совести был велик. Но Том дал себе мысленный подзатыльник, напомнив, что искренность – превыше всего, а утаивание до добра не доводит.
- Я подумал о том, что мне сложно говорить «люблю», - сознался он, подняв голову, и через секундную паузу уточнил: - Искренне.
И тут же осёкся и мысленно застонал – ну что за идиот? Исходя из его слов, получается, что все его признания были неискренними.
- Мне сложно говорить «люблю» искренне, когда надо сказать, - немного комкано исправился Том, собрав воедино обрывки фраз.
- Когда надо? – уточнил Оскар, пока не слишком понимающий ход Томиных мыслей.
- Например, только что. Ты сказал, что любишь меня, и по правилам я должен был ответить.