- Я встал в туалет и не смог пройти мимо такой красоты, - Том вновь улыбнулся и показал на окно.
- Идея приковывать тебя на ночь к кровати начинает казаться мне привлекательной, - больше сам себе проговорил Оскар.
- Не бурчи, - с ноткой обиды отозвался Том и добавил: - И ты всё равно этого не сделаешь.
- Всё зависит от тебя.
Шулейман поставил подушки, устроившись на них полулёжа, и устремил на Тома выжидающий взгляд.
- Ты собираешься ложиться?
- Потом лягу, - ответил Том. – Я ещё не всё снял.
Он снова поднял камеру, посмотрел через видеоискатель на картину: стены – как рамки, в которые заключено большое окно в пол, и пейзаж за ним. Чистая минималистичная геометрия с живой и яркой сердцевиной. Такие сюжеты нужно снимать с прямого ракурса, чтобы соблюсти и подчеркнуть лаконичную точность линий.
Том поднялся с кровати и встал так, чтобы находиться ровно по центру широкого окна, заснял кадр. Потом подошёл к окну вплотную и заснял пейзаж без дополнений. Получилось довольно банально, но красиво, это для себя.
Прекрасно понимая, что заснуть у него не получится, пока Том тут вдохновенно мельтешит, Оскар сел и тяжёлым взглядом следил за законным супругом. Сделав ещё пару снимков, Том опустил камеру и повернулся к Оскару, посмотрел на него и попросил:
- Можно я тебя сфотографирую?
- Валяй, - без намёка на разделение его интереса ответил Шулейман. – Но улыбаться я не буду.
- Не надо улыбаться, - Том качнул головой. – Ты сейчас очень хорошо смотришься. Атмосферно.
Шулейман закатил глаза, но ничего не сказал и остался сидеть в прежней позе, поставив локти на приподнятые колени сложенных по-турецки ног. Том встал за изножье кровати, навёл на него объектив, подкрутил настройки, ища идеальную глубину изображения. Сочетание розово-лиловой дымки, лёгкой мглы и недовольного и сурового выражения лица Оскара, окружённого ворохом одеяла и подушек, выглядело впечатляюще. На такие изображения хочется смотреть, чтобы понять их и разгадать секрет застывшего мгновения.
Сделав два снимка, Том медленно, не опуская камеры и взирая через неё на Оскара, подошёл к нему. Когда объектив почти упёрся ему в лицо, Шулейман, проявляя чудеса самообладания, положил на него ладонь и надавил, опуская фотоаппарат.
- Ты меня намеренно выводишь?
- Я всего лишь хочу тебя сфотографировать, - ответил Том и слегка дёрнул камеру к себе, уводя её из-под руки Оскара.
Оскар не держал и сказал:
- Не надо тыкать камерой мне в лицо.
- Ты против макросъёмки? – невинно и не придуриваясь спросил в ответ Том.
- Я против камеры в лицо, - чётко повторил Шулейман.
- Если бы ты не делал того, что делал, я бы подумал, что у тебя какие-то комплексы.
- Сейчас кто-то сильно умный получит по седалищу.
- Не только же тебе быть умным, - ответил Том, на всякий случай отступив от кровати. – Конечно, ты умнее. Но я тоже иногда могу удивить.
- Удивлять ты умеешь, это факт.
Выдержав короткую паузу, Шулейман махнул рукой и опустил ладонь на постель:
- Всё, ложись давай.
- Я ещё не закончил.
Оскар вновь закатил глаза и затем произнёс:
- Напомни, зачем ты взял с собой камеру?
- Потому что я не мог отправиться в такое важное событие в моей жизни без возможности запечатлеть моменты и свои впечатления, - ответил Том так, словно это очевидно. – Медовый месяц бывает раз в жизни.
- Мило. Но я сейчас никак не могу понять, почему я не запретил тебе её брать с собой.
- Потому что ты не можешь мне ничего запретить, - серьёзно, но без агрессии произнёс в ответ Том.
- Спорный вопрос.
- Нет, не спорный, - качнул головой Том. – Ты можешь попросить меня что-то сделать или не делать, а я решу, слушаться тебя или нет.
Шулейман повёл бровью. Самодостаточный Том, знающий свои границы и рассудительно отстаивающий их - это непривычно. Пускай это не первый эпизод того, что Том изменился, пусть он нередко ведёт себя как прежде, всё равно – непривычно.