Том открыл рот, но задумался, прежде чем успел сказать. Если так посмотреть, Оскар был прав: Том объяснялся именно для того, чтобы избежать возможных неприятностей, что, если не кривить душой, мало чем отличалось от попытки оправдаться. Но он не оправдывался, а объяснял!
- Ты прав, - признал Том, - про одинаковую цель.
- Теперь осталось выяснить, каких неприятностей ты хотел избежать.
Показалось ли, или довольный тон Оскара указывал на то, что к этому вопросу и велось дело? Но Тому было, что ответить – правду – и при этом не обнулить свои усилия. Он вздохнул и дал ответ:
- Я не хотел, чтобы ты решил, что я что-то от тебя скрываю, раз меня коробит мысль о том, что ты можешь читать мои мысли.
- Каким способом и местом я дал тебе понять, что так решил? – задал резонный вопрос Шулейман. - Точно не словами через рот.
- Ты так подумал, - как есть ответил Том.
Он не успел ничего больше сказать, потому что Оскар от души рассмеялся:
- Ты сам себя слышишь? – произнёс парень сквозь смех. – Ты же ратуешь за запрет на чтение мыслей, а сам, оказывается, умеешь их читать. Ай-яй-яй.
Том насупился от его реакции, но сказал:
- Мне не нужно читать мысли. Я хорошо тебя знаю, - привёл главный – и единственный - аргумент в пользу своей правоты.
- Видимо, недостаточно, - ответил на это Шулейман. – Я тебе – вернее, не тебе, а тебе-не-тебе не раз говорил – не надо додумывать за меня мои мысли.
Том подпёр кулаком щёку, смотря на него, подумав пару секунд, и спросил:
- Хочешь сказать, что я сам себе это придумал?
- Да, - подтвердил Оскар. – С тобой это случается. Ты слишком много думаешь не в том направлении, чему виной повышенная тревожность, которую, увы, как показывает практика, ничего не способно искоренить.
Том ничего не сказал, думал, водя взглядом по белому песку. Оскар его не переубедил. Он знал, что прав. Был уверен в том, что Оскар не пропустил его спорные слова мимо ушей и, если бы он промолчал и потом просто начал говорить на отвлечённую тему, не упустил бы и этот момент и верно его истолковал. Верно – как нежелание говорить, которое автоматически указывает на то, что что-то не так.
Знал. Но…
Через несколько минут, проведённых в тишине, Том поднялся и пошёл купаться, чтобы освежиться и переключиться, уйти от продолжения разговора-спора, который мог тянуться бесконечно. Ему совсем не хотелось спорить – только не из тупого упрямства.
Том то и дело смотрел на Оскара, проверял – смотрит ли он? Смотрит. Наблюдает? Не поверил его словам? Издали было сложно утверждать, но Тому казалось, что Оскар наблюдает за ним излишне серьёзно для простого взгляда.
«Я загоняюсь, - сам себе сказал Том. – Надо прекратить».
Не поверил? Заподозрил?
Назойливые опасения не сдавались.
Набрав в лёгкие воздуха, Том нырнул под воду, стремясь охладить голову.
Не поверил? Думает, что он, Том, сомневается в решении быть вместе навеки и своих чувствах?
«Не придумывай. Это бред…».
Воздух закончился. Том задержался под водой ещё на несколько секунд и вынырнул, отирая с лица щиплющую глаза солёную воду. Солёная вода помогла не видеть, и напряжение чудесным образом отпустило – может быть, из-за того, что организм, лишившись возможности дышать, решил, что умирает, и отмёл всё не столь важное?
Недолго поплавав туда-сюда, Том вышел на берег и подошёл к шезлонгу, на котором лежал Шулейман.
- Оскар, пусти меня на лежак, - попросил. – Если я лягу мокрый, то весь буду в песке и потом придётся снова идти в воду.
- Ложись. Только плавки сними.
- Зачем? – Том насторожился и нахмурился.
- За тем, что они мокрые, а я хочу, чтобы мой шезлонг остался сухим.
- Всё быстро высохнет, - тряхнул головой Том.
Он потянулся к лежаку, но Оскар не пустил его, выставив вперёд ногу:
- Э, нет! Не надо мочить моё место.
Шумно выдохнув, Том выпрямился и посмотрел в сторону своего шезлонга, который сразу как пришёл на пляж оттащил подальше, чтобы не мешал валяться на песке. Тащить тяжёлый лежак обратно не хотелось – и лежать в стороне не хотелось тоже.
Том сдался, поскольку альтернатив без неудобств у него не было, и протянул руку: