Полагал, что теперь – после того, как добился своего - у Оскара нет никакого резона помогать ему с пирогом, но не обижался на него.
- Не поверишь, но моя помощь была не хитрым планом, как нагнуть тебя, - отвечал Шулейман. – Так что буду. Только сначала покурю.
Он отошёл от стола, сунул в рот сигарету и щёлкнул зажигалкой.
- Не кури здесь.
Изображая строго блюстителя порядка в доме, Том подошёл к Оскару и забрал сигарету из его пальцев. Но вместо того, чтобы потушить её и выбросить, отошёл к открытому окну, из которого веяло лёгким тёплым ветром и ароматами сада, и затянулся.
- Так бы и сказал – курить в окно, - Оскар подошёл, вернул себе сигарету и в свою очередь тоже затянулся.
- В окно тоже нельзя, - ответил Том, бегло повернув к нему голову. – Я так думаю. Я не говорил с дедушкой и бабушкой по этому поводу.
Том прикусил губу, думая пару секунд, и с оттенком вины спросил:
- Тебе очень неудобно выходить курить на улицу?
Делая новую затяжку, Шулейман пожал плечами:
- Иногда, стоя на крыльце, я думаю: «Я? Выхожу на улицу? Чтобы покурить?», - произнёс, выдыхая дым. – Но в целом прикольный опыт.
Немного недокуренная сигарета, разделенная на двоих, рукой Тома отправилась под воду из крана, а затем в мусорное ведро. Когда они возвратились к столу, чтобы продолжить готовку, Том взглянул на тесто и скалку, вспоминая, как это было, и сказал:
- Пожалуй, лучше я сам закончу с тестом, а ты пока нарежь персики.
Для Шулеймана не осталось загадкой, почему Том не хочет [опасается] продолжать раскатывать тесто вместе. Ухмыльнувшись и ответив: «Окей», он отошёл на другую сторону стола, где стояла миска с фруктами.
- Знаешь, как надо нарезать? – без задней мысли уточнил Том.
- Я похож на умственно отсталого? – вопросил в ответ Шулейман.
- Нет. Но я не думаю, что ты делал это когда-либо прежде.
Замечание Тома было резонным. По понятным причинам Оскару действительно никогда не приходилось печь пироги или подготавливать для них ингредиенты – и мысль заняться этим никогда не приходила в его голову.
- Кусочками резать, - сказал Шулейман, показывая, что он не бытовой инвалид и с таким плёвым делом легко справится.
- Слайсами шириной в полсантиметра, - мягко поправил его Том.
Оскар кивнул, показывая, что принял инструкцию к сведению, и, видя, что Том собирается что-то добавить, предупредил:
- Если ты спросишь, знаю ли я, как это – слайсами, я тебя ударю.
Том сделал вид, что ничего такого не хотел спросить, на что Оскар удовлетворённо хмыкнул и взял нож и первый персик.
В другой день, услышав в разговоре бабушки и дедушки, что давно нужно разобрать чердак, но они всё никак не соберутся это сделать, Том вызвался добровольцем. Поднявшись на чердак, он ощутил восторг ребёнка, в распоряжении которого оказался целый магазин игрушек. Здесь было столько истории!
Заставляя свои руки быть бережными, Том перекладывал с места на место вещи, очаровательно пахнущие пылью и временем, понимая, что ни на шаг не продвигается в деле уборки. Но не мог отказать себе в удовольствии помедлить и посмотреть всё здесь, потрогать, вдохнуть запах и гадать, воображать, какая история могла быть у того или иного предмета. Эту рубашку, например, наверняка носил дедушка в молодости, она даже хранила едва уловимый аромат одеколона с шипровой нотой – что-то в духе шестидесятых. Том понятия не имел, какие ароматы были в моде в те годы, но ассоциация у него возникла именно такая. Или эта не потерявшая яркость игрушечная машинка – вероятно, с ней играл Кристиан, будучи мальчишкой, таскал за собой по двору на верёвочке, сохранившейся до сих пор.
Поставив машинку на пол, Том прокатил её вокруг себя полукругом вперёд, затем назад, с упоением слушая звук, издаваемый тракторными колёсами при перекатывании по деревянному полу. В детстве он почти не играл в машинки, предпочитая другие виды игрушек (сам так хотел или Феликс за него решил – не помнил), но этот момент всё равно погрузил в светлую ностальгию по детству. Детству, которое не ушло незаметно, затерявшись в годах взросления, а кончилось в конкретную дату: в ночь на первое ноября две тысячи двенадцатого года.
Шулейман, чьё появление осталось незамеченным, стоял в дверном проёме, привалившись плечом к косяку и скрестив руки на груди, и смотрел на Тома. Более умилительную картину сложно было придумать. Оскар не горел желанием заводить детей и не сочинял никаких грёз на этот счёт, но мысль, что когда-нибудь Том будет так же сидеть на полу и играть с их малышами, наполнила грудь теплом, а сознание светлым покоем.