Над головой сгущалась тяжёлая туча слов: «Рутина семейной жизни». Рутина, в которой Оскар решает вопросы, живёт полной, достойной жизнью. А Тому отводится роль болонки на содержании, от которой требуется немного: быть целой, здоровой и хорошо выглядеть. Хоть сейчас начинай апгрейдить себя как эталонная жёнушка богача, чтобы заполнить пустоту и отсутствие смысла своего существования.
Том сознавал, что всё это бред. Оскар не относится к нему так. Почти. Если вспомнить некоторые слова Оскара и в целом судить по его позиции в их отношениях, то получается именно это: от Тома ничего не требуется, только быть в поле его досягаемости и не делать глупостей. А у самого Тома сбились внутренние жизненные ориентиры.
Он вновь ощущал себя подвешенным, не знающим, куда ему идти и для чего. Подвешенным, но твёрдо стоящим на земле. Парадоксальное состояние.
Уныние. Отсутствие смысла. И снова непонимание, что же такое есть эта загадочная семейная жизнь.
Шулейман пересмотрел деловую политику отца под себя и перенёс все контакты в онлайн-формат, что вопреки расхожему мнению являлось более безопасным во всех отношениях вариантом. Но откреститься от всех живых встреч всё-таки было невозможно без ущерба, на некоторых требовалось его личное присутствие.
Оскар предупредил заблаговременно, что уедет на три дня, потому для Тома его отъезд не стал сюрпризом. Но когда Оскар собирался, Том ощущал себя щенком, хозяин которого уходит на работу, а он вынужден сидеть под дверью, верно ждать и скулить, не в силах ничего изменить. Никто его не вынуждал, но он так чувствовал, даже глаза самую чуточку наполнились влажным блеском.
Хозяин и его болонка, которой престало сидеть и ждать, пока любимый и единственный человек, центр мира, решает вопросы и верит большие дела. Так и есть.
Том молчал о своих чувствах, о том, как грустно ему оставаться одному. Сидел, опустив голову и плечи, когда Оскар готовился к выходу.
«Рутина семейной жизни…».
- Всё, я пошёл, - забрав звякнувшие ключи, Шулейман подошёл к Тому и чмокнул в висок.
На пороге комнаты он обернулся: Том так и сидел спиной к двери, ссутуленный и исходящий волнами несчастья. Недолго подумав, Оскар заявил:
- Я передумал. Собирайся.
- Что? – Том непонимающе обернулся к нему.
- Собирайся, говорю. Поедешь со мной.
Том хотел ещё что-то сказать, обескураженный резкой сменой планов, но Шулейман повторил:
- Вещи собирай. Быстро! – приказал, звучно хлопнув в ладоши.
Поднявшись с дивана, Том послушно убежал в спальню, где стал суетливо собирать вещи, в основном как попало складывая одежду в чемодан. Как бы ни изменился он сам и его отношения с Оскаром, но рефлекс «слушаться Оскара» был слишком глубоко вбит в подкорку и по-прежнему срабатывал, когда Шулейман начинал вот так говорить.
Через семь минут Том стоял у входной двери с чемоданом в руках и поспешил вслед за Оскаром, не разменивающимся на ожидание, когда тот вышел из квартиры и быстрым шагом направился к лифту. Уже в машине, когда они остановились на первом красном светофоре, Том опустил взгляд к своим ступням.
- Тебя не смущает, что я в тапках?
- Меня смущает то, что ты не догадался переобуться, - хмыкнул в ответ Шулейман, не взглянув на него.
- Даже не проверишь, не вру ли я? – спросил Том, немного обидевшись на то, что Оскар не удостоил его взглядом.
- А зачем? – тот быстро посмотрел на него и отвернулся обратно к лобовому стеклу. – Когда-то ты приехал ко мне из Финляндии в одном тапочке. В тапках ты вышел из дома, когда попросил отвезти тебя в клинику. У тебя с ними любовь.
Том насупился, сложил руки на груди и отвернулся к окну. Буркнул:
- Ты так меня торопил, что удивительно, как я штаны не забыл надеть.
- Ты уже был в штанах, - возразил, напомнил Оскар.