В плане проведения ленинских субботников наша кафедра из года в год записывала: «Разборка старых шкафов. Обновление учебных материалов». Господи, чего мы только не находили в этих шкафах! Муху, попавшую в «Историческую грамматику» и погибшую там еще до диктатуры пролетариата, дореволюционные шпаргалки с ятью. Традиции живы, но каждое новое поколение идет вперед, совершенствует науку. Если студент взял билет, сел готовиться и время от времени поглядывает на тебя особым сосредоточенным взглядом, как бы обдумывая новую концепцию трактовки образа пушкинской няни, то — голову даю на отсечение — сдирает с учебника. Причем учебник лежит у него на коленях.
Летняя сессия, конец июня, последний экзамен — русская литература. Студент-вечерник отвечает вдохновенно, звонким голосом. А я устала: дополнительных вопросов не будет. Получай пятерку, и разойдемся по домам.
Когда студент закрыл за собой дверь, я подняла с пола листок, который он обронил. Это была схема расположения шпаргалок. Ведь не упомнишь, куда что засунул! На листке было написано:
Достоевский — лев. задний.
Толстой — прав. задний.
Тургенев — грудь.
1995 год
Женское движение
В конце октября я начала преподавать русский язык в маленьком шведском городке за полярным кругом. В тот год в Швеции проходила кампания «Думай позитивно» (предыдущий год прошел под лозунгом «Сумей сказать „нет“»). Пока было тепло, я ходила в парк, садилась на скамейку и думала позитивно. Появлялась физкультурница в белом, останавливалась невдалеке и с улыбкой делала приседания. Дама на другой скамейке читала толстую книгу. Время от времени она откладывала ее, меняла очки и принималась за вязание.
И читательнице толстой книги, и физкультурнице, и всем жителям уютного городка не было до меня никакого дела. Никто не вступал в разговор просто так, как дома, в парке Челюскинцев.
— Невестка выкрасилась в седой цвет, дура. Я ей говорю: «Ты бы еще морщины наклеила»…
А сколько раз в подземных переходах или в трамвае граждане выводили меня из задумчивости:
— Тяпку для дачи не надо? В магазине нету.
— Девушка, что же вы в такой холод без шапки? Облысеете…
Из моего окна была видна церковь, в которую никто не ходил. И замерзшая река. И все время шел тихий снег. Я наслаждалась тишиной неделю. Потом подумала: что, и весь год так? Городская библиотека работала с часу до трех, два раза в неделю. Книги там были или детские, или про природу: «Я и мой лес», «Все о комнатных цветах». И журналы были тоже специальные: «Кошка в доме», «Скандинавская рукодельница» (как сшить из остатков материи чехол для резервного рулона туалетной бумаги; как сделать аппликацию на дверь в гараже: гномик — санки — гномик — санки). Я начала читать, но меня, безрукую, чтение не захватило. И, оторванная от очередей, таскания тяжелых сумок, друзей и врагов, я потеряла опору. Возбуждение от пребывания за границей кончилось.
Каждый день я вынимала из почтового ящика рекламные листки и тут же складывала их у мусоропровода. Но однажды в руках у меня оказалось письмо: «Приглашаем Вас принять участие во 2-й Международной конференции „Женское движение. История и современность“. Желательна русская тематика. Тезисы доклада высылайте по адресу… Оргкомитет». Список основных докладов прилагался:
«Дискриминация женщин разных возрастных групп среди оленеводов саами (Финляндия)».
«Роль и задачи мужчины в домашнем хозяйстве. Концепция и прогнозы (Швеция)».
Поехать на конференцию хотелось, а времени писать доклад оставалось мало. С другой стороны, и тема — женское движение — безразмерная. Пиши, о чем хочешь. Я села за стол, взяла лист бумаги и написала черновое название доклада: «Феминистское самосознание как полоролевой стереотип в современном социуме». Может быть, взять исторический аспект вопроса?
После войны многие семьи держали домработниц, молодых девушек, сбежавших из колхоза. И мы, когда переезжали летом на дачу, нанимали домработницу. Каждый раз это была новая девушка, почему-то всегда Нина или Валя. В чемоданчике у нее лежало зеркальце, толстая книга без первых страниц и письма солдата срочной службы. Один раз я увидела на нашей кухне человека, одетого, как крепостной крестьянин из школьного учебника. Это был отец нашей домработницы. Он о чем-то просил маму и даже встал на колени.
После ужина домработницы ходили друг к другу в гости. Шептались, рассматривали фотографии: солдат у развернутого знамени части, матрос с товарищем. Иногда они показывали эти фотографии мне, первокласснице, и спрашивали: нравится? Боясь их обидеть, я говорила: да, а сама думала: господи, как можно полюбить такого?