- Тебя это не должно волновать. Беспокойся о себе, а о нём есть, кому побеспокоиться.
- Вы…
- Тише, Марсель, - остановил парня Эдвин. – Ты ведь не хочешь сказать какую-нибудь глупость, которая испортит моё впечатление о тебе?
Он говорил спокойно, ровно, и от этого обманчиво вежливого тона становилось жутко. Марсель ощущал себя кроликом пред удавом и точно так же цепенел, холодел. Чувствовал себя маленьким и беспомощным – жалким существом, чья жизнь в чужих руках и так же хрупка, как и кости.
- Не хочешь, - утвердительно произнёс Эдвин. – Потому что на этом мы с тобой расстаёмся. Закрой дверь, - велел он и вышел в коридор.
Марсель не запомнил, как поднялся на ноги, но послушно последовал за незваным гостем, чтобы закрыть дверь своей квартирки, которая не справилась с ролью безопасной крепости.
- Ещё кое-что, - Эдвин обернулся на пороге. – Не говори Тому о нашем с тобой разговоре. Если расскажешь – я тебя найду.
Не ожидая ответа и не оглядываясь, он направился к лестнице и скрылся из виду. Марсель закрыл дверь и прислонился спиной к стене, потому что ноги не держали, ноги стали ватными, мягкими, безвольными, отсылая к тому, как было когда-то и как может быть вновь.
Он съехал вниз по стене. Хотелось кричать, плакать, бить кулаками в пол. Но Марсель только зажал себе ладонями рот и бесцельно, не находя точки опоры и спасения, метался воспалённо-беспокойным взглядом.
Почему, почему это происходит?! Почему он оказался в такой ситуации?!
Ответ прост: потому что с самого начала было известно, что всё может так закончиться; потому что он коснулся мира людей, для которых всё это – норма. В мире миллиардных состояний другие моральные принципы и другие правила. Диана была права, а он, дурачок, не хотел верить. Сказки случаются в реальности, но в жизни у них другой сценарий.
Марсель хотел позвонить Тому, рассказать всё, предупредить. Но он не мог. Он прекрасно понимал, что предупреждение Эдвина не было пустой угрозой, и если он ослушается – его никто и ничто не защитит. У Тома есть шанс, в конце концов, Оскар может его простить. А у него – у него шансов нет, в случае попадания в немилость за него некому вступиться.
И он малодушно боялся, слишком сильно боялся, чтобы сдвинуться с места. Потому что Эдвин пригрозил тем, что было для него страшнее, хуже смерти. Если бы был такой выбор, Марсель жизнь бы отдал за то, чтобы не возвращаться в инвалидное кресло. И Эдвин намекнул, что его семья тоже под прицелом.
Ужас и полная беспомощность – это самое жуткое, парализующее, убивающее сочетание.
Марсель вдавливал пальцы в щёки и чуть раскачивался туда-сюда.
Ему так хотелось с кем-нибудь поговорить, хотя бы с кем-нибудь, потому что всего этого слишком много для него одного. Невозможно, невыносимо справляться с этим в одиночку. Но он сознавал, что если скажет кому-то хоть слово, то просто поставит этого человека под удар – и себе подпишет приговор.
«Лучше бы мы никогда не встречались. Почему в тот день, когда Том впервые пришёл в магазин, я не был занят с другим покупателем? Лучше бы я никогда не знал его…».
Помимо прочего Марселю было гадко от того, что по факту он предал Тома, рассказал всё. То, что у него не было выбора, оправдывало его в своих глазах лишь отчасти. И страшно, безумно страшно было из-за того, что если с Томом вдруг что-то случится, он будет знать, что это из-за его слов. Эта вина навсегда останется с ним.
Марсель всхлипнул и уткнулся лицом в колени.
«Лучше бы мы не знали друг друга. Почему? Почем? Почему?..».
- Прости меня…
Эдвин не собирался ничего делать Марселю – при условии, что он будет вести себя благоразумно. Он придерживался мнения, что виноват не тот, с кем изменяют, а только тот, кто изменяет. Виноват только Том, а этот мальчишка-консультант – на его месте мог оказаться кто угодно.
Эдвин планировал закрыть этот вопрос в самые сжатые сроки. Но ситуацию осложняло то, что он мог задержаться в Ницце лишь на пять дней, максимум на пять с половиной, а следующее «окно» у него будет в августе. Ему нужно было успеть, потому что он не мог доверить это дело кому-то другому, не из соображений безопасности, а потому, что это было делом принципа – лично разобраться с паршивой овечкой. И нужно было действовать быстро, потому что он не хотел, чтобы «овечка» продолжала ошиваться рядом с Оскаром даже на день дольше, чем необходимо.