Эдвин снова проигнорировал его вопрос и спросил:
- Ничего не хочешь мне рассказать?
- Нет, не хочу. Но если вы спросите о чём-то, то расскажу.
- Хорошо, - кивнул Эдвин. – Как тебе было трахаться с Марселем, понравилось?
Том замер, медленно повернулся обратно и сел ровно. Он понимал, что должен что-то сказать – в конце концов, опровергнуть обвинение. Но способность говорить будто выключилась, в голове вместо всех возможных мыслей звучала глухая пустота. Том думал, что ослышался, хотя и понимал, что всё услышал правильно, он отказывался верить в то, что все слова, которые он услышал, на самом деле были сказаны, и значили именно то, что значили. Потому что… Потому что это шок. Том даже не думал о том, чем ему грозит то, что Эдвин – человек Оскара, знает о его связи с Марселем, чем грозит то, что хоть кто-то знает о ней, кроме них двоих.
- Понравилось? – повторил Эдвин, пристально глядя Тому в глаза.
- Это шутка? – наконец отозвался Том. – Что вы такое говорите?
Голос его звучал неуверенно, дрогнул. Лицо приобрело напряжённое выражение, взгляд бегал, но был направлен на собеседника и не терял его ни на мгновение.
- Можешь не ломать комедию. Я всё знаю, Том. Знаю, что ты изменяешь Оскару.
Том замотал головой. Не верил! Не верил! Не верил! Мысли предательски молчали, он не мог придумать, что такого убедительного сказать, чтобы замять эту тему.
- Вы ошибаетесь, - сказал он. – Почему вы так говорите? Я ничего не сделал. Я поцеловал одного человека, но это было на глазах Оскара, и мы потом всё обсудили. Это была шутка, часть шоу.
- Я говорю про Марселя, а не про Миранду.
- С Марселем мы друзья.
- Друзья, которые спят друг с другом. Ты хорошо устроился, Том. Но этому пришёл конец.
- Я не…
Тома оборвала пощёчина, сильная, болезненная, пугающая неожиданностью и самим фактом того, что его ударили. Эдвина раздражала до отвращения, до тошноты маска невинной овечки, которую Том и сейчас, получив обвинения в лицо, не снимал, выкручивался, изображая правильного, непонимающего. Эту маску хотелось сбить с лица – разбить силой, выдрать с кожей. Когда-то он хотел сделать это с другой дрянью, зовущейся матерью Оскара, которая этого заслуживала. И сейчас сделал с дрянью похожей, с той лишь разницей, что другого пола.
Зажав ладонью побитую щёку, Том непонимающе, неверующе, испуганно уставился на Эдвина. Он успел забыть, что такое страх перед насилием, что такое приходящие за ударом растерянность и чувство беспомощности, которые парализуют, и всё, что ты можешь, это только хлопать глазами.
Эдвина ни капли не тронул переполненный выражением взгляд огромных, как у ребёнка, глаз. Напротив – он укреплял в уверенности, что Том – лживая, двуличная дрянь и актёр отличный. Видимо, актёрский талант – это отличительная черта всех людей подобного типа.
Чужая машина – простая, знакомая каждому повседневная конструкция для передвижения и одновременно с тем – стальная коробка, закрытая, изолированная от всего мира. Путь неизвестно куда. Удар. Он, Том, в меньшинстве и слабейший. Всё это так знакомо…
Эти мысли промелькнули не в сознании, а около него, проскользнули хладными призраками.
- За… За что вы меня ударили? – спросил Том, так и держась за щёку, и опустил руку. – Отвезите меня домой. Скажите, пусть остановят машину, я сам дойду, - он завертелся на сиденье, смотря то в одно наглухо тонированное окно, то в другое.
- Нет, Том.
- Почему? Я хочу домой.
Том говорил почти слезливо. Ему было невозможно обидно, потому что человек, которого он считал не другом, конечно, но хорошим человеком, надёжным, защитником, так как Эдвин помогал ему, ударил его. И страшно тоже было, поскольку Том не понимал, что происходит.
Эдвин усмехнулся. Какая игра, какая двуличность и беспринципность! Пусть ещё заплачет.
- Раньше надо было думать, - ответил Эдвин. – Теперь поздно. Домой ты не вернёшься.
- Что значит «не вернусь»?
Эдвин не ответил. Том несколько секунд смотрел на него исподлобья и спросил:
- Чего вы от меня хотите?
- Хочу, чтобы ты не испортил Оскару жизнь.
- Я не!.. – порывисто, эмоционально начал Том.
Но он смолк, сник, опустил глаза, сцепив руки на бёдрах, и сознался: