А Эдвин снова посмотрел на Тома. Если отойти от уверенности, что Том виновен, и не пропускать всё через эту призму, то он действительно выглядел… испуганным.
- Однажды во время секса я схватил Тома за волосы и придавил к постели, - продолжил увещевать Шулейман, - и знаешь, что у меня было вместо оргазма? Вместо него у меня было успокаивание истерики и воздержание, пока Том не отошёл.
Он порядочно приукрасил реальный случай. На самом деле Том действительно сильно напрягся и запротестовал, но, когда Оскар отпустил, никакой истерики у него не случилось, и они благополучно продолжили и закончили.
- Так что имей в виду, если из-за тебя Том снова станет неприкасаемым, я очень разозлюсь, - закончил мысль Оскар.
Эдвин молчал. Кажется, впервые в жизни не знал, что сказать, и – точно впервые в жизни – чувствовал себя идиотом. Всё оказалось совсем не так, как ему виделось. Всё смотрелось так стройно, но только потому, что он смотрел на каждый факт только под одним углом. Потому что, положа руку на сердце, хотел, чтобы Том был виноват.
У Эдвина не было причин не верить Оскару, потому приходить признать – он ошибся. И не просто ошибся, а сел в лужу.
А Шулейман не останавливался: он добивал и в своей обычной щедрой манере отвешивал сверх меры:
- А если бы Том не догадался набрать меня? – от объяснений Оскар перешёл к прямым претензиям. – Ты представляешь, что было бы? Ты как раз представляешь, - он ткнул в Эдвина пальцем. - Поэтому в следующий раз, прежде чем что-то предпринимать, посоветуйся со мной во избежание вот таких недоразумений. Понятно?
- Понятно, - ответил Эдвин.
- Свободен.
Человек, которого он нянчил в глубоком детстве, сухо отсылает его… Это резануло. Оскар по праву положения имел право разговаривать с ним, Эдвином, как босс, но он никогда так не делал. То, что Оскар заговорил так сейчас, доказывало, что он крайне недоволен.
- Захлопни дверь! – крикнул вслед Эдвину Шулейман.
Вот и всё. Они остались вдвоём. Настало «потом».
Тому было страшно. Его жизни теперь ничего не угрожало: Оскар не убьёт его, не покалечит, максимум один раз ударит. Но страшно было так, что стыла кровь. Невыносимо было. Это не животный страх, а человеческий, такой, какого Том никогда прежде не испытывал – и лучше бы не испытывал вообще никогда. Страх не за свою жизнь, а страх – я буду с этим жить. Он собственными руками всё разрушил.
Изменял, обманывал и оказался настолько наглым, чтобы просить спасения, пусть и не словами, у того, кого предал.
«Не пожалей» - всплыли в памяти слова отца.
Том жалел. Как же он жалел…
Казалось, между настоящим моментом и разговором с папой прошла как минимум неделя, он как будто был в другой жизни. Но на деле прошли от силы три часа. Три часа назад он понял, что хочет быть только с Оскаром, он думал, как расстанется с Марселем, как вернётся домой, к Оскару, с чувством облегчения, потому что принял правильное решение, и наконец-то будет честен в своих чувствах, мыслях и поступках. Будет сидеть рядом с ним и будет счастлив – потому что счастлив.
Три часа назад он думал о будущем и, пускай не загадывал, видел его исключительно светлым. А сейчас будущего уже не было – не было общего будущего.
Он сам всё разрушил.
«Не пожалей»…
«Жалею… Я бы всё отдал за то, чтобы отмотать время назад…».
Хотелось обратно в машину к Эдвину. Том даже был готов вернуться в подвал. Что угодно, только не это. Только не понимание, что находится в этой квартире в последний раз. Только не необходимость рано или поздно посмотреть в глаза.
Лучше бы он получил пулю в голову.
Шли минуты. Том ждал приговора – приговора, который он уже и так знает. Но Оскар молчал и – Том не видел этого, но чувствовал – смотрел на него. Лучше бы Оскар накричал на него, назвал последними словами; лучше бы ударил, да хоть избил. Что угодно, только не молчание. Это как последние минуты перед казнью, когда ты знаешь, что умрёшь, а продление жизни становится лишь дополнительной мукой.