- Это не обязательно, - с хрипотцой произнёс Оскар, перебирая пряди волос Тома. – Мне и так приятно.
Том, не снимаясь с члена, медленно, осторожно крутанул головой: «всё в порядке, я знаю, что делаю». Возражений не последовало, и Том разом опустился до конца, так, что губы его теперь смыкались у самого основания.
- Твою мать!.. – Шулейман дёрнулся и выругался сквозь зубы от такого манёвра.
В первые три секунды Тому показалось, что это на удивление легко и не вызывает вообще никаких непривычных ощущений. Но затем горло сжалось, и в мозгу вспыхнул инстинктивный страх, что он задохнётся. Всё-таки природу не обманешь. Но нужно было обмануть. Вспоминая всё, что изучил, Том постарался дышать мерно, глубоко и носом и расслабить горло, погасить инстинкт, потому что это – не инородное тело, оно не случайно и не насильно в горло попало.
Получалось. А по прошествии двух минут он вовсе приноровился и голова отключилась, потому что необходимость в мыслительном процессе отпала.
Том чередовал глубокие и обычные движения, подключал руку и убирал, менял ритм, периодически останавливаясь на мучительно медленном и работая языком по кругу и по-всякому, и силу сжатия. В один крышесносно ощутимый глубокий момент, пришедший на смену дразнящей поверхностной ласке, Оскар, забывшись, схватил Тома за затылок, сжал в кулаке волосы. Но через секунду он разжал пальцы и убрал руку. Он на зубок знал свод правил, продиктованных прошлым Тома, и, когда не забывался, относился к ним с пониманием и не нарушал. В конце концов, «запретный список» никак его не ущемлял.
- Делай, как хочешь, - освободив рот и подняв к Оскару глаза, сказал Том. – Я тоже этого хочу.
Шулеймана прошибло нисходящей лавиной мурашек. У него был до неприличия богатый сексуальный опыт, но он со стопроцентной уверенностью чувствовал, что такого с ним не случалось никогда. В этих двух простых предложениях, сказанных Томом, было больше секса, чем в любой внешности, искусной речи, жесте, действиях. Это был секс какого-то иного порядка, высокого, берущий не за яйца, а за душу. Слова Тома прозвучали не вульгарно и не невинно, не решительно и не смущённо, но они были – естественны, правдивы, откровенны. Это была голая, ничем не прикрытая и не разбавленная откровенность без капли пошлости, несмотря на смысл, от которой охватывало оцепенение.
Том снова наклонился и вобрал в себя член и сам положил руку Оскара себе на затылок, говоря этим: я готов, я уверен, я твой. Шулейман откинул голову назад, на подголовник, вплетя пальцы в вечно путающиеся, пушащиеся шелковистые волосы Тома и закрыв глаза.
Том понял ещё кое-что. Ему и в голову не приходило сделать минет Марселю, а если бы он намекнул/попросил, Том не захотел бы этого делать. Потому что ему это действие не принесёт никакого удовольствия.
А с Оскаром приносило. Делая ему минет, Том испытывал странное, неправильное, медитативное удовольствие. Не случайное, не мимолётное удовольствие. Оно, то сильнее, то слабее, было каждый раз. Сейчас – такое сильное, что он мог бы так, неудобно согнувшись, просидеть три часа, пока челюсти не онемеют и не откажут. И он испытывал от собственных действий, от этого контакта, от ощущений такое же странное и конкретное, неестественное, нерефлекторное возбуждение. Возбуждение какого-то иного порядка, наслаивающееся и усиливающее желание обычное, вспыхнувшее посреди тротуара от одного наглого касания.
Это было сумасшествием! Тонировка на окнах надёжно скрывала их от чужих глаз, от того же магазина техники, напротив которого была припаркована машина. Но лобовое стекло было прозрачным и любой желающий мог заглянуть и увидеть, что происходит в низком суперкаре. Но Том не думал об этом, он по-прежнему был слеп и глух, и мира со всеми остальными людьми по-прежнему не существовало.
Глотать толком не пришлось, потому что сперма сразу выстрелила в горло. Том продолжал ещё с полминуты и выпрямился. Потянулась и опала на губы и подбородок нить слюны; на нижней губе остался белёсый след семени.
Оскар схватил Тома за затылок и, притянув к себе, поцеловал, вылизывая из его рта вкус чистого секса, собственный вкус с лёгким оттенком кофе, разбавленного молоком чуть ли не на две трети, который Том пил буквально перед выходом. Кажется, они ещё никогда не целовались так глубоко, с таким самозабвенным упоением. Расстегнув ширинку Тома, Шулейман оттянул резинку трусов и уверенно обхватил ладонью член.