- Ты правда боишься моей смерти? – спросил он через обоюдную паузу.
- Больше, чем чьей-либо, - не кривя душой, ответил Оскар.
Том поднял голову и потянулся поцеловать, но в темноте промахнулся мимо губ и попал в щёку. Шулейман тихо усмехнулся, взял его за затылок и поймал его губы, сплетаясь в поцелуе.
Том понял, что хочет. Хочет единения, разделить и приумножить преисполнившую душу нежность, а не от возбуждения, которого толком и не было. Он наполз на Оскара, оседлав бёдра, налёгши торсом на его торс, снова целуя, целуясь.
- Давай?.. – полушёпотом робко спросил Том, оторвавшись от губ Оскара.
Оскар безмолвно согласился.
Сначала Том был сверху, Шулейман направлял его за бёдра и двигался навстречу, вверх, в него. Двигались вместе, волнами, так, что каждое движение одного плавно перетекало в движение второго, чего ни один прежде не испытывал, так, что непонятно, где кончается твоё тело и начинается тело другого, слились в единый организм. Потом Оскар перевернул их, не выходя из хрупкого и пластичного, абсурдно желанного и любимого тела. Тела, в котором тело вторично по отношению к человеку.
С другими представителями своего пола – и сейчас было бы то же самое – Оскару не хватало женского тела. Но с Томом всё было иначе, ему нравилось держать в руках тонкое, плоское, тоже мужское тело, оно идеально удовлетворяло все тактильные рецепторы и взгляд, его хотелось чувствовать ещё и ещё. Ни единой мысли не возникало о сиськах и прочих мясистых частях тела. Потому что это Том. Потому что начал испытывать к нему чувства ещё до того, как получил доступ к телу, и вопреки запрету на доступ. Оскар понимал, что Тома нельзя трогать, если не хочет напугать его и потерять, и всё равно чувство зародилось и крепло, ширилось, развивалось. Он любил Тома не целомудренно и хотел иной раз до сноса крыши и пара из ушей, но проживал это в себе, на расстоянии, и не потребовал бы ничего, если бы Том сам не сделал шаг навстречу.
Эти чувства противоречили его природе, здравому смыслу и принципу: «Не верю в любовь без секса, верю только в секс без любви». Не верил, ага… И продолжает не верить, но только не с Томом.
Потому что это Том, с ним всё по-другому, с ним не работают все известные законы и правила и собственное «Я» подкидывает сюрпризы.
Том… Том… Том…
Его имя ответ на любой вопрос к себе и аргумент.
Они занимались любовью, медленно, чувственно. В темноте, в которой обострялись все чувства. Почему-то тихо, ловили губами вздохи и стоны друг друга, словно кто-то мог услышать. Смотрели в лицо, в глаза; даже Том глаза не закрывал, темнота скрывала лица, и он не смущался.
По крайней мере, Оскару казалось, что это любовь. А Том не ведал, в чём разница между занятием любовью и обычным сексом, и не думал о значениях, ему просто было хорошо.
Том хотел рассказать о том, что вспомнил кусочек памяти Джерри. Но не рассказал. Потому что всё встало на круги своя и не хотелось вносить смуту и портить вечер, который только чудом закончился не ссорой и обидами, а теплом, пониманием.
В конце концов, это не такая уж важная информация. Можно как-нибудь потом её поведать… Если посчитает нужным. Может быть.
А после секса Том благополучно заснул, устроив голову у Оскара на груди и закинув на него руку и ногу.
Шулеймана так не рубило. Он ещё какое-то время лежал, смотрел то в темноту, то на Тома и думал. Думал о том, что когда Тому было четырнадцать, ему было двадцать. То было время лошадиных возлияний, запрещенных препаратов и разнузданного, бессмысленного секса со всеми, кого находил достойными внимания. В промежутках между всем этим ещё успевал учиться и иногда доезжал до университета, редко когда трезвым. Он наслаждался «жизнью в кайф», практически не выныривая из развесёлого угара, и не подозревал, что где-то там есть мальчик по имени Том, что этот мальчик вляпался в лютое дерьмо, которое опосредованно приведёт к их знакомству.
Двадцать и четырнадцать лет… Меж такими возрастными отметками шесть лет – это колоссальная разница, целая жизнь. Что бы он подумал, увидь Тома четырнадцатилетним ребенком? Уж точно не то, что Том в определённом смысле интересный объект. На этот счёт у Оскара всегда были чёткие понятия – младше восемнадцати – не рассматривается. Не считая того времени, когда он сам ещё был несовершеннолетним.