- В какие, например?
- В улыбку. В первый раз я увидел, как ты улыбаешься – по-настоящему, широко, без опаски и совершенно счастливо прошлым летом в зоомагазине. Тогда я ещё не знал, что что-то чувствую к тебе, не признал этого, но я стоял и любовался.
Тома всегда поражали до ступора откровения Оскара, то, с какой спокойной лёгкостью он рассказывал о самом личном, сокровенном. Он просто брал и рассказывал, и это у него получалось так же просто и естественно, как и всё, что он делал, и это было честно, невозможно было усомниться в честности его слов. И Тома удивляло, вводило в недоумение и одновременно восхищало то, что Оскар не боится говорить о своей любви тому, кто, как он думает, не испытывает ответных чувств. Он не боится быть уязвимым и в этом колоссальная сила и уверенность.
Но сейчас Тому не было стыдно за то, что ему нечем ответить Оскару. Потому что он тоже чувствует. Что-то, но чувствует. Его чувства, его отношение к Оскару тоже не появились в один момент в том виде, в котором они есть сейчас. Они развивались, зрели, ширились днями, месяцами, годами и продолжают расти: сегодня Том любит его сильнее, чем месяц назад. Вероятно, они никогда не достигнут максимума. Потому что у жизни есть предел, а у чувств, у души предела нет.
- Но мне нравится только то, как ты улыбаешься, - уточнил Оскар. - А идеальная, уверенная и насквозь фальшивая «улыбка Джерри» мне не нравится. Она красива, но твоя мне больше по душе.
Том убрал книгу и подсел к нему, накрыл его руку, лежащую на бедре, своей рукой, трепетно сжал пальцами. А после поднял кисть Оскара к лицу и поцеловал расслабленно согнутые пальцы.
Такой странный жест, уместный разве что с женщинами и то где-нибудь в девятнадцатом веке (Том в кино видел): целовать руку. Но Тому он не казался таковым, когда он так делал – не казался. В прошлый раз, когда Том стоял перед Оскаром на коленях и схватил его руку и порывисто прижался к ней губами, это был жест благодарности. И сейчас это тоже был благодарный жест. Но эта благодарность не имела ничего общего с «спасибо за то, что дал мне дом, спас и бла-бла-бла». Это благодарность: спасибо за то, что ты есть.
- Я боюсь представить, что будет, если однажды ты скажешь: «Я теперь с ней/с ним» и выгонишь меня, - сказал Том.
- А зачем мне тебя выгонять? – Шулейман выгнул брови, взглянул на него. – Даже если мы перестанем быть парой, я не планирую тебя выгонять. Оставайся, живи, сколько хочешь.
Том изумлённо и неверующе округлил глаза:
- Ты серьёзно? Сомневаюсь, что твоей девушке понравится, что я буду жить с вами.
- Понравится или нет – мне без разницы. Это мой дом, в нём мои правила. А мне ты не мешаешь. В конце концов, у нас немалый опыт совместного проживания без какой-либо связи. К тому же такой вариант удобен – мне не придётся тебя искать, если вдруг я передумаю. А что-то мне подсказывает, что я передумаю. Потому что никто из тех, кто лучше тебя, не может тебя заменить.
- Можно уподобиться лучшему, но невозможно повторить худшего, - сказал Том отчасти неуверенно, но с улыбкой.
- Мне определённо нравится твоя самоирония, - усмехнулся Шулейман и снова притянул Тома к себе под бок, обнял за плечи. – Да, всё именно так: у меня в жизни всегда было всё самое лучшее, а такого, как ты, не было никогда и никогда не будет.
Он говорил шутливо, но не пытался за юмором скрыть то, что говорит правду или обесценить её.
Изогнув шею, Том потянулся, чтобы поцеловать, но в паре сантиметров от лица Оскара остановился. Не надо искушать. Себя.
Шулейман вновь усмехнулся:
- Повторяю: у нас только секс под запретом. Иди сюда.
Не ожидая ответа, он ухватил Тома за затылок, впутав пальцы в волосы, и, притянув к себе, поцеловал. Том послушно, с готовностью открыл рот и с удовольствием ответил. Они целовались долго, неторопливо, со вкусом, играли, скользили языками.
Пьяняще приятно. Главное – не забыться. Об этом думал Том. А то можно распалиться и потянуть руку Оскара к…