Эффект был. Но если так уматываться до изнеможения каждый день, можно не дожить до окончания спора. Тем более что у спора не было даты окончания – он закончится, когда кто-то из них сдастся. Когда Оскар сдастся, потому что Том не намерен был этого делать. Тома тянуло зажмурить глаза и заскулить, когда он думал о том, что он не знает, сколько это будет продолжаться.
Том снова пошёл в зал, но занимался не с маниакальным энтузиазмом первого раза. Тренировка в обычном режиме тоже отняла сил, но желаемого результата не давала. А заниматься на износ он не хотел, не мог. Надо было ненавидеть себя, чтобы так истязать.
Он начал спать отдельно, в своей бывшей, «собачьей» спальне. Но спалось ему там отвратительно. Он по два часа крутился в мутной темноте, разбавленной светом города, проникающим в не зашторенное окно, а когда засыпал, то просыпался и снова крутился. Утром он просыпался на простынях, скрученных чуть ли не жгутами. Такой дурной, не дающий отдыха и разгрузки сон только усугублял раздражённость.
В ночь с одиннадцатого на двенадцатый день спора, в четвёртом часу утра, Том, устав мучиться и крутиться, матерясь, дёргано откинул опостылевшее одеяло и, зачем-то забрав с собой свою подушку, пошёл к Оскару.
- Ненавижу тебя, - бурчал себе под нос Том, укладываясь рядом с Шулейманом. – Я не могу без тебя спать.
Он думал, что Оскар спит, но услышал смех. Оскар не обиделся и, развернувшись к нему, схватил. Оказавшись в почти душащих объятиях, в кольце крепких, не оставляющих шанса вырваться рук, Том возмущённо задёргался, ругаясь, но всё так же шёпотом, цедя, шипя сквозь зубы.
Теперь обижался Том. Он старался не контактировать, чтобы не мучить себя, но Шулейман не разделял его мнения, что искушений лучше избегать, и плевать хотел на его попытки держать разумную (и не очень) дистанцию. Он лапал, целовал Тома ещё чаще, чем раньше. Вероятно, так только казалось, потому что до спора любой такой контакт приводил к сексу, а теперь только ими и приходилось довольствоваться.
Том не хотел довольствоваться. Он уже начал шарахаться от Оскара и смотрел исподлобья зверем, когда видел, что тот собирается подойти слишком близко. Оскара такое поведение забавляло, и он тянул Тома к себе с удвоенным рвением.
- Успокойся, - усмехнулся Шулейман на гневное шипение Тома, не отпуская его, и погладил по спине.
Том от этого ласкового, до одури приятного касания едва не задрожал, так напрягся.
- Отпусти меня, - уже не зло, но твёрдо потребовал Том. - Я к тебе спать пришёл, а не для этого.
- Я тебе ничего и не предлагаю. Спи. Насколько я помню, ты любишь засыпать именно так – прильнув ко мне.
- Но не настолько же!
- Почему нет? Может, кончишь от одного этого, и тебе станет немного легче.
Том и удивлённо, и вопросительно посмотрел Оскару в глаза, он мог различить их в темноте, видел блеск и чертей. Он хотел что-то ответить, но язык прилип к нёбу.
Когда Оскар отпустил, Том отодвинулся от него, отвернулся и замотался в одеяло, как в кокон, хотя вовсе не было холодно.
- Не трогай меня за попу, - на всякий случай предупредил он, зная, как Оскар любит делать – и просто любит, и изводить обожает.
- Я её, конечно, люблю, - усмехнулся Шулейман, сев на постели и опираясь на руку, - но не настолько, чтобы с ней в руках засыпать.
Противореча своим словам, он придвинулся к Тому, выпутал его из кокона одеяла, укрыв их обоих нормально, и погладил по ягодицам.
- Я спать хочу, - нарочито равнодушно и недовольно сказал Том и отбросил от себя его руку.
- Спи, - Шулейман вернул руку на прежде место.
- Ты мне мешаешь.
- Я решил проверить, вдруг так в самом деле будет слаще спаться.
Том шумно выдохнул и, ничего не ответив, попробовал игнорировать действия Оскара. Пусть трогает, в конце концов, не в первый раз. Его бездействие не лишило Шулеймана интереса. Он запустил руку Тому в трусы, поочерёдно смял половинки. После этого он, насколько смог одним движением, стянул с Тома трусы, снова, обеими ладонями сжал ягодицы, погладил и развёл, почти невесомо провёл меж ними пальцем.
Этого Том не выдержал и подскочил, сев.