Том не хотел изменять Оскару и в принципе, и не хотел этого делать конкретно с Марселем, друг не вызывал у него опасных порывов. Но он предпочёл перестраховаться и не ставить себя в обстоятельства, в которых теоретически может сорваться и совершить ошибку. В конце концов, воздержание не лучшим образом влияет на самообладание.
Пусть он не хотел, всё равно оставалась вероятность – а вдруг? У Тома завелась противоречащая его безрассудной порывистости осторожность. Он начал часто думать «а вдруг?» и «от греха подальше», в особенности второе.
От греха подальше… Это словосочетание часто произносил про себя Джерри. Том чувствовал это и чувствовал, что делает что-то его, но одновременно оно всецело принадлежало ему, Тому. Так мыслить получалось естественным образом, пускай и с оттенком «где-то это уже было…». Но он не думал, что бы это могло значить.
Тому больше не хотелось встречаться с Марселем. Пока. Потому что он становился всё более нервным, раздражительным, недовольным и не хотел случайно обидеть друга, который не заслуживает этого ничем и не виноват в том, что ему отнюдь не так легко даётся спор, как он самоуверенно полагал.
Пятнадцатый день.
Том не мог заниматься любимым делом, камера валялась без дела, он больше не брал её в руки, не открывал программу-редактор на ноутбуке – в последний раз открывал на одиннадцатый день, но закрыл, так ничего толкового и не сделав. Не мог больше заниматься спортом – не хотел. Он лежал ничком на постели в своей комнате и не шевелился. Тупое ничего неделание, пустое прожигание времени в ожидании неизвестно чего. Отвратительно. Но только так он чувствовал себя хоть сколько-нибудь нормально и пролёживал часы напролёт, не следя за часами.
Каждое начинание, каждое действие бесило. То, что всё бесит, тоже бесило. Круг замыкался.
Ему хотелось выть – без разницы на луну или на солнце. Яркое августовское солнце, заливающее комнату и делающее красивый вид из окна ещё более красивым, бесило.
Пару раз Том думал, что было бы неплохо встретиться с Мирандой. Потому что его не страшно обидеть - кажется, это невозможно сделать; с ним не надо сдерживаться, а это именно то, что надо. Но сейчас не стало и этого стремления. Том лежал, свернувшись на постели калачиком, и страдал из-за собственных глупости – ведь сам предложил поспорить – и упрямства. Но он не мог сдаться. Не мог! Не мог! Не мог! Но и так дальше он тоже уже не мог.
У него ломило кости, а внизу живота будто постоянно был спазм. Даже отвлечённые мысли вызывали тягучее, тяжёлое, мучительное возбуждение, которое не всегда спадало быстро. И от каждого нового прилива крови становилось всё тяжелее, больнее.
Сейчас тоже – между ног наливалось, тяжелело, становилось горячее. Том закусил губы, невольно затаив дыхание, медленно поддел пальцами резинку домашних штанов и запустил в них ладонь, мягко, будто с опаской, на пробу обхватил член через ткань трусов. От одного этого прикосновения стало так приятно, что Том зажмурился и стиснул зубы, чтобы не застонать.
Рука словно зашлась каменной судорогой, приклеилась – не выпрямить и не убрать. Он бы даже под дулом пистолета не убрал, не сообразил бы, чего от него требуют и чем грозят.
Ещё пять минут назад он не собирался этого делать. Но сейчас…
Том отогнул резинку трусов и коснулся себя кожа к коже. Сдвинул кожу вверх, вниз, всё так же медленно, несмело, не решаясь дышать и задыхаясь не только от дефицита кислорода, но и от бешеного, вибрирующего сердцебиения. От перевозбуждения очень быстро начала сочиться смазка.
От первого уверенного, плотно обхватывающего движения по всей длине Том застонал и уткнулся лицом в подушку. Было стыдно. Но… Ох, чёрт, так хорошо!
Он приспустил штаны вместе с бельём и, снова сомкнув ладонь на члене, снова, осознанно спрятал пылающее лицо на подушке, чтобы она глушила стоны, всхлипы, хрипы, которые, как он ни старался контролировать себя и стискивать зубы, всё равно вырывались.
Шум крови в ушах и голове, удары пульса оглушали, вызывали ощущение головокружения. Том сжал пальцы крепче, задвигал рукой быстрее. Приятно было до одури, но по мере того, как всё сильнее захлёстывало удовольствие, появилось и крепло ощущение незавершённости, несоответствия, нехватки. Как будто чего-то не хватало, чтобы кончить; чтобы получить полное удовольствие.
Ему не хватало стимуляции там, сзади. Том завёл свободную руку за спину и, надавив на плотное кольцо мышц, просунул внутрь палец чуть больше чем наполовину. За две с лишним недели воздержания тело вернулось к девственной узости, и сухость не добавляла комфорта. Неприятные ощущения присутствовали, но не останавливали.