Том вернул руку вперёд, набрав во рту слюны, сплюнул на пальцы, попав немного на подушку, наскоро размазал её по входу и вновь ввёл в себя палец, на всю длину, а затем, не привыкая, сразу загнал второй. Давление на мышцы и мягкие, уязвимые стенки было почти болезненным, но куда более оно было приятным и нужным.
Он развернул таз, чтобы было удобнее. Судорожно стянул с себя штаны с бельём, оставив их болтаться на одной щиколотке, на которой они запутались, застряли и не желали полностью сниматься. Плевать. Том лёг в прежнюю позу, полубоком, почти на живот, и снова загнал в себя пальцы, всхлипнув от ощущений и вцепившись в подушку и пальцами другой руки, и зубами.
Если бы кто-то сказал ему год назад, что он будет заниматься самоудовлетворением, трахая себя пальцами в задницу, он бы, не посмеялся, конечно – тогда он, кажется, вообще не умел смеяться, но посмотрел бы на того человека как на сумасшедшего. А сейчас он испытывал не совершенный двухсотпроцентный, но кайф.
Нутро сжималось, словно втягивало и ныло от недостатка наполненности. Длины пальцев не хватало, чтобы достать так глубоко, как ему нравилось, на предельную глубину, в середину живота, как ему иногда казалось по своим ощущениям от ударов в себе. Если бы у него была какая-нибудь игрушка, он бы ею воспользовался.
Том хотел не просто секса, сейчас он это осознал. Он хотел в себе член. Один конкретный член.
Он гнул кисть и так и этак и беспрестанно двигал ею, позабыв про член, захлёбываясь воздухом и рвущимися наружу стонами. Потом вспомнил и опустил руку между ног. Синхронизировать движения рук не получалось, ритм получался рваным, хаотичным, задавала его левая рука, та, которая сзади.
Промелькнула мысль, что у него здесь нет салфеток. Придётся или бежать за ними, или так размазывать всё по покрывалу. Размажет. Плевать.
Дверь открылась тихо – слишком тихо, чтобы этот звук пробился сквозь гул крови и стремящийся к точке кипения белый шум горячечного помутнения сознания. Том почувствовал, как прогнулась постель позади него, но не остановился, не открыл зажмуренных глаз. Они словно существовали в параллельных реальностях: он сам и это ощущение, говорящее о том, что он теперь не один.
- Помочь? – раздался над ухом приглушённо-бархатный, насмешливый голос.
Оскар придержал Тома за левое запястье, чтобы он не отдёрнул руку и не поцарапал себя внутри, что не смертельно, но неприятно. Том открыл глаза и обернулся к нему через плечо. Буквы в голове двигались и складывались в слова так медленно, что он бы только через минуту смог хоть что-то вымолвить.
- Помочь? – лукаво, смотря в глаза, повторил Шулейман.
Он немного сместил кисть Тома и резко дёрнул её вперёд, вглубь, под другим углом. Том зажмурился и застонал, выгнув горло. Этого было достаточно. Шулейман рывком перевернул Тома на живот, прижал, уткнув лицом в подушку, и убрал его руку. От внезапной пустоты внутри Том вновь застонал и завертел бёдрами. Потом, когда Оскар налёг на него, выгнул спину, приподняв зад, бесстыдно, похотливо подставился, прижался к его паху.
Тому вовсе не было стыдно за то, что он так себя ведёт; за то, что хочет, чтобы ему вставили, и неприкрыто показывает, что хочет этого. Оскар держал его за волосы и прижимал, как животное. Но Тому и это нравилось, это возбуждало обещанием, что вот сейчас… Вот-вот… Наконец-то!
Шулейман сильно, до боли вжался бёдрами в его маленькую задницу, раздражая разгорячённую, воспалённую желанием кожу прикосновением грубой джинсовой ткани. Он несколько раз также сильно двинул бёдрами, отчего Том то оказывался прижатым к матрасу и распластанным, то снова гнул спину, поднимая таз навстречу.
- Сдаёшься? – спросил Оскар, повернув лицо Тома к себе.
У Тома в голове немного прояснилось.
- Нет, - ответил он.
Оскар поднялся с него и сел рядом. Том перевернулся на спину и привстал на локтях, смотря на него. Он немного не понял – не думал, что Оскар теперь остановится.
- Передумал и хочешь дать другой ответ? – поинтересовался Шулейман.