Оскар усмехнулся:
- Это честная нечестная игра. Сам же сказал.
Том то шарахался от любого прикосновения и щетинился, выворачивался из рук и убегал, не садился рядом. То сам льнул, ластился к Оскару. В такие моменты он походил уже не на котёнка, а на полноценную, одуревшую от весны кошку. Мог сесть к Оскару под бок и начать тереться о его плечо ухом, виском, щекой, по кругу. Или начинал гладить его руку, а потом перетягивал её на себя, безмолвно прося, требуя: «Погладь меня!». Или обнимал со спины, пританцовывая на месте от переизбытка энергии, не умещающейся в теле. У него тело требовало уже не только секса, но и простой близости, в которую входит всё-всё. Кожа тосковала без ласки, обращалась неуютным скафандром, пылала алчущим огнём.
На третий раз, когда Том так прилип с объятиями, Оскар высказался:
- Мне определённо начинают нравиться коты. Может быть, когда-нибудь заведём одного…
Том отпрянул от него. Хотел ударить за то, что снова смеётся над его мучениями и потугами. А после снова прижаться. Прижаться! Прижаться!.. Том сделал и то, и то: приложил рукой по спине, так, что у самого ладонь зашлась жжением, а затем наскочил с объятиями, вцепился, прижался.
***
Они сидели в гостиной. Как Том ни шипел, ни вырывался, Оскар не переставал его трогать – его такое поведение только веселило. Он поцеловал Тома, крепко обхватив ладонями лицо, чтобы не мог мотнуть головой или отодвинуться, впился в губы, в рот. Том протестующе замычал, пытался отпихнуть, но вскоре перестал сопротивляться и ответил. Этого так хотелось… Хотя бы этого.
Мозг плавился и стремительно утекал вниз вместе с кровотоком. Даже голову повело, так резко и сильно отхлынула от неё кровь. Если бы открыл глаза, наверное, комната бы плыла и заворачивалась вверх тормашками.
Том одурел, опьянел, сошёл с ума. Он сам набросился на Оскара, обвив руками за шею, вгрызаясь поцелуями. Оседлал его ногу и начал об неё тереться.
К чёрту! К чёрту всё! Ему не было стыдно – ему тупо хотелось кончить. Все тысячелетия эволюции сложнейшего человеческого сознания сузились до простого, примитивного желания разрядиться. Мозг уже не просто плавился, он вскипел и испарялся клубами вязкого пара.
- Какой ты ушлый!
Шулейман дёрнул Тома за талию, усаживая на себя верхом, и придержал за бёдра, чтобы не мог двигаться. Том дышал сбито, шумно и, всего секунду просидев неподвижно, начал срывать с Оскара рубашку.
- Давай сделаем перерыв? Сделаем перерыв… - Том едва зубами не стучал, так его лихорадило.
Взгляд у него был ошалелый, дикий. Оскар перехватил его запястья:
- Сдаёшься?
Том не ответил, снова взялся за его рубашку, запустил под неё ладони, огладив горячую кожу, дурея от этого ещё больше. Оскар схватил его и поцеловал, прижал к себе, но потом разорвал поцелуй и вновь спросил:
- Сдаёшься?
Том мотнул головой:
- Перерыв… Давай сделаем перерыв. На день, на полдня, на сейчас… - он снова потянулся поцеловать.
Оскар не сопротивлялся, но через полминуты вновь остановил их:
- Сдаёшься?
Ответа он не добился, и снова поцелуи. Отпустив губы Тома, Оскар спустился к его шее, поцеловал, прикусил, провёл языком и снова поцеловал.
- Сдаёшься?
- Не надо никому сдаваться, - прерывисто ответил Том, цепляясь немеющими пальцами за его плечи. - Мы можем просто…
- Кто-то должен сдаться.
- Зачем? Это всего лишь спор, мы сами придумываем правила. Давай так…
- Нет. – Шулейман подался вперёд и прошептал Тому на ухо: - Скажи «сдаюсь».
Том зажмурился и стиснул зубы. Оскар снова спустился к его шее, теперь целовал и спереди, прикусил тонкую кожу над кадыком, провёл от него вверх языком, прихватил губами. Прижимал Тома к себе – снизу, гладил ему спину и бёдра, периодически оглаживая, сминая ягодицы.
- Сдаёшься?
- Сдаюсь… - чуть ли не проскулил Том. – Сдаюсь!
Он, кажется, слышал, как затрещала ткань, так Оскар рванул с него футболку. Том опомниться не успел, как оказался полностью голым, лежащим на животе. Шулейман так же быстро, как раздел Тома, избавил от одежды себя, накрыл его собой и в два толчка ворвался внутрь, до конца. Не было ни смазки, ни заменяющей её слюны, ни хоть какой-то растяжки.