Белокурая чудь повернула голову и растянула губы в знакомой идеальной улыбке-оскале:
- Скучал по мне?
Оскару захотелось себя ущипнуть. Это какой-то сбой в матрице. Для разума было очевидно, что это Том, не может быть никто другой. Но разум пребывал в нокауте, потому что глаза видели, уши слышали, и мозг всё это собирал в совершенно определённую картину. Он не верил своим глазам и верил и…
- Неужели нет? – чудь состроила расстроенное лицо и поднялась со стула.
Он сложил руки на груди и сделал пару неспешных шагов к Шулейману.
- Ах точно. Тебе же Том милее. Мне придётся тебя расстроить…
Знакомый наклон головы – кажется, он, Оскар, точно знал его в градусах и заметил бы несоответствие, будь он хоть на один градус не таким. До дурноты знакомый взгляд – прямой, сильный, самоуверенный. Но самоуверенный не в таком ключе, как у него, а приглушённо, скрытно, как будто за тёмным стеклом, чтобы никто не понял, каков он на деле, на что способен и что у него на уме.
- Мне теперь незачем скрываться. Неплохо я тебя, разыграл, не так ли? И кто из нас в итоге победил?
Оскар вглядывался в это лицо и не находил в нём ничего от Тома, ни единой чёрточки при полном соответствии черт, ни единого проблеска в глазах. Стопроцентный Джерри.
- Раньше ты был разговорчивее, - фыркнул тот. – Том тебя расхолодил. Или дело в отсутствии в тебе коньяка? – он пытливо взглянул на Шулеймана. – Ты иди, заправься, я подожду.
И вдруг он шагнул к Оскару и, тронув его за руку чуть выше локтя, участливо, искренне, немного испуганно спросил:
- Ты не обижаешься на коньяк?
Оскар и почувствовал, и услышал, как у него буксует мозг, с адским скрежетом, с искрами. Возможно, ломается.
- Ты бы видел своё лицо! – воскликнул Том, заливаясь беззлобным, по-детски звонким смехом.
Именно Том. Без вариантов. Теперь Оскар видел – его, его глаза и взгляд, его мимику, его улыбку, и голос изменился на его голос, отличающийся от звучавшего до этого голоса Джерри чуть более высоким тоном и неровностью.
У Шулеймана не было цензурных слов, а всего обширного нецензурного словарного запаса тоже не хватало для того, чтобы выразить свои эмоции и мысли от этой ситуации – от Тома.
Он признавал, что Джерри выдающийся актёр, талантливейший игрок. Но то, что показал Том… Это не игра, это какое-то другое слово. Том не играл, он – был Джерри. А потом без малейшего усилия и перехода, по внутреннему щелчку пальцев перекинулся обратно в себя-себя. Он жил в обоих лицах, без намёка на игру.
- Ты реально поверил мне? Ты поверил! – Том запрягал на месте и захлопал в ладоши от радости и восторга. – Видел бы ты своё лицо! – он снова зашёлся смехом, согнулся пополам.
Оскар его не одёргивал, постукивал пальцами правой руки по локтю левой и выжидающе наблюдал. Пережив этот прилив хохота, Том разогнулся и, увидев, что Оскар не разделяет его настроя и как смотрит, перестал улыбаться и спросил:
- Почему ты такой хмурый?
- Думаю, каким способом убивать в тебе актёра, чтобы наверняка.
- Не надо во мне никого убивать, - качнул головой Том и на всякий случай отошёл на два шага.
- Он прям напрашивается.
Том отступил ещё на два шага – обычный и совсем маленький, не сводя с Оскара следящего, настороженного взгляда. Видно – готов броситься наутёк, только дёрнись в его сторону.
Взрывной диссонанс. Внешность Джерри, будто сошедшая с модных фотографий, на которых ещё он блистал. И поведение Тома, такое же исключительно его, с большими глазами и прочим.
- Ты всё это ради розыгрыша намутил? – спросил Оскар, обведя лицо Тома пальцем. – Не много ли усилий ради пары минут?