Вместо того, чтобы отпустить, Оскар снова дёрнул его к себе, стиснул в объятиях, а после сжал ещё сильнее, так, что у Тома вырвался невольный придушенный хрип, оторвал от пола и крутанул. Поддался детскому, или животному, или сумасшедшему порыву. Вдруг захотелось сделать эту глупость.
Получив свободу, Том отступил от него, немного наклонился вперёд и взялся за грудь.
- Мне теперь рёбра нужно вправлять на место, - сказал он, с укором глянув на Оскара исподлобья.
Шулейман шагнул к нему, одной рукой быстро и незаметно для Тома, восхитительно небрежно расстегнул пуговицы на его жакете и провёл ладонью по голому боку.
- Твои рёбра в полном порядке.
Он запустил руку дальше, на спину и потянул к себе:
- Физические нагрузки только приветствуются.
От одного этого прикосновения, от близости, окутывающей теплом, от тона голоса, слов, взгляда в глаза Том ощутил, как знакомо затрепетало сердце. Но он нашёл в себе силы сказать:
- Помнишь, ты говорил, что тебе нравятся выпрямленные волосы? Как эксперимент. Может быть, раз я в образе Джерри, как-то это использовать. Есть что-нибудь, что бы ты хотел с ним сделать?
Оскар отдёрнул от него руку и воскликнул:
- Верните мне прежнего Тома! Этот – чистый бес, - на второй части высказывания он уже откровенно смеялся.
Том обиженно надул губы. Шулейман добавил:
- Было у меня одно желание, на которое Джерри не согласился. Но ты его уже исполнил.
- Что за желание?
- Минет в машине.
Том отчего-то смутился, улыбнулся и сказал:
- Можем повторить.
- Повторим, - кивнул Шулейман. – На этот раз на ходу.
- Не надо на ходу, - качнул головой Том.
- Не ссы. У меня так было уйму раз. Я в любом состоянии хорошо вожу.
Тому снова кольнуло это, колоссальная разница между ними: то, сколько опыта у Оскара, и его нулевой до Оскара и текущего года опыт. Оскар помолчал, думая, и сказал:
- Если представить, что мне сейчас Джерри попался бы в руки, я бы хотел завязать ему глаза. Но для этого требуется ещё кое-что, что тебе точно не понравится.
- Что? – спросил Том осторожно, но с явным интересом.
- Обездвижить. У меня есть наручники.
Оскар сказал как есть прямо, без смягчения и внимательно смотрел на Тома, ожидая реакции, изучая её. Том не торопился сказать что-то, задумался, посмотрел на своё левое запястье, опоясанное вечным следом от оков. Он поднял взгляд к Оскару и ответил:
- Давай.
- Уверен?
- Да. Я сам уже думал об этом. Я попробовал и преодолел почти все страхи, остался этот.
Шулейман не стал его отговаривать:
- Останемся здесь, в нашей спальне за спинку не зацепишь. Ложись, - он кивнул в сторону кровати.
Когда он вернулся с наручниками, Том уже лежал поверх верхнего покрывала с опущенными вдоль тела руками и сведёнными вместе, выпрямленными ногами. Едва Оскар зашёл в комнату, Том приклеился к нему взглядом и неотрывно следил, пока он подходил к кровати. В его глазах не было страха или явного напряжения, но он всё равно был какой-то муторный, излишне внимательный.
Наручники поблёскивали в руке Шулеймана. Он сел на край постели, и Том протянул руку:
- Можно?
Оскар вложил наручники в его ладонь. Том сел, разглядывая их, перебирал пальцами стальные звенья цепи. Ощущения были знакомыми: тяжёлая прохлада металла, гладкость. Том провёл подушечкой пальца по изгибу звена. Наручники были другими, не такими, какими его приковывали в подвале; у этих браслеты были широкими, что делало их похожими на кандалы, обтянутые плотной кожей. Но всё равно это тоже были наручники, средство для ограничения подвижности. Он испытывал что-то вроде странной ностальгии – не страх, не холодок по коже, не нежелание соприкасаться с этой вещью в действии, а безэмоциональное понимание – это было, я был скован такой же вещью.