Том поднёс наручники к лицу и понюхал – обтяжка пахла кожей, тонко, дорого, и металл тоже имел запах. Раньше он не замечал, что у металла есть запах – конечно, в подвале не до того было, чтобы обнюхивать свои оковы, и другие запахи там забивали его.
- Откуда они у тебя? – спросил он, посмотрев на Оскара, и положил наручники на покрывало.
- У меня была бурная молодость, не забыл? – Шулейман пристально посмотрел на Тома, но продолжил, не ожидая ответа: - Но эти, по-моему, в использовании ни разу не были. Я вообще не помню, откуда они у меня... А, точно – это подарок.
Том покивал, помолчал и спросил:
- Что дальше?
- Если не передумал – снимай жакет. Потом его будет не снять.
Том снял и опустился обратно на подушку и, помедлив пару секунд, завёл руки за голову. Оскар пересел выше, поднял наручники и сказал:
- Дай руку.
Том дал. Оскар защёлкнул браслет на его запястье, продел цепь через перекладину в спинке кровати и застегнул наручники на второй руке. Том запрокинул голову, глядя на свои руки – теперь их не опустить, не развести шире длины короткой цепи; теперь не отойти, не встать. Теперь ощущения были новыми – из-за того, что запястий касалась не голая сталь, и всё равно в них было что-то знакомое – понимание, что ты прикован, привязан к этому месту и не сдвинешься с него, пока тебя не освободят. Если бы не прошлое, не опыт, понимание было бы абстрактным, таким, что вроде и понимаешь всё, а вроде и нет, не осознаёшь, а Том – знал, просто знал - потому что пережил - как это бывает и как есть.
Он покрутил кистями, затем отстранил руки от изголовья кровати, насколько позволяла натянувшаяся цепь, неотрывно, с задранной головой наблюдая за скованными между собой, зафиксированными запястьями. Скованный. Было странно осознавать себя таким. Именно странно. Том не мог понять, что он чувствует. Ничего. Но ничего с оттенком.
Шулейман положил ключ на столик трюмо и – вышел из комнаты, притворив за собой дверь. Том заметил его отлучку, но был так занят своими мыслями, проживанием своих ощущений, что сначала не обратил на это внимания. Но через минуту нахождения в одиночестве Том задумался: «Почему Оскар ушёл?», и стало не по себе. Он перевёл взгляд к закрытой двери и ещё через двадцать секунд позвал:
- Оскар?
В ответ тишина. Том и не рассчитывал, что Оскар ответит – для этого он должен был стоять за дверью, но… Но внутри, под ложечкой сжалось. Он был скован и один, и пришла мысль, что, возможно, в таком положении и останется надолго. Том подумал, что Оскар оставит его так до утра, прикованным к кровати. Он – может. Как раз есть за что.
- Оскар?!
Прошибло паникой, но другой, не иррациональным, не поддающимся контролю ужасом, идущим из тёмно-кровавого прошлого. Ему было страшно не потому, что над ним нависла перспектива провести ночь скованным и в одиночестве, в темноте, которая не вокруг него, но за окнами скоро вызреет и сгуститься. Страшно было потому… Потому что!
- Оскар?!
Том тяжело дышал и метался взглядом, но не рвался из оков и не крутился. Он только звал: криком, с повышающейся громкостью и пронзительностью, то требовательно, то жалобно.
- Оскар?! Оскар, ты где?! Вернись! Оскар?!..
Он не понаслышке знал, чем грозит долгое время, проведённое со скованными руками. Руки онемеют и начнут болеть, и эта боль не будет стихать ни на секунду; будет чувство, что в пальцах нет крови, и чувство холода в кистях. Пусть сейчас руки у него были расположены не сильно высоко, но и этого хватит. Он не сможет встать и нормально сесть тоже не сможет. В туалет тоже не сможет сходить, а ему наверняка захочется. Снова ощущать и терпеть эти неудобства, эту боль не хотелось.
А ещё Том не мог быть уверен в том, что если сейчас у него нет той тёмной, разлагающей разум и грозящейся остановить сердце паники, какая наступала в прошлом, то она не придёт позже. Он знал, что нет, не накроет, но вероятность всё равно оставалось. О вероятности стоило подумать.
А вдруг? Это заставляло нервничать; Том боялся этого бесконтрольного страха, в котором отказывает разум, боялся потерять над собой контроль и сделать что-то… В таком состоянии что угодно можно сделать, он и это знал по опыту. Можно сорвать голос, разодрать руки до костей, выломать себе суставы и разбить голову. В подвале Том головой об стену не бился (даже странно, почему), но кто знает, что может быть.