- Что ты делаешь?! – взвизгнул Том, когда Оскар ударил его по ягодицам.
- Ты же не думал, что я не накажу тебя за твою шутку? – усмехнулся в ответ тот после второго удара.
- Думал!
- Ты ошибся.
- Мне больно!
Том дёргал руками, но наручники не пускали. Он пытался увернуться, перевернуться, но Шулейман вздёрнул его в прежнее положение и, сев сбоку, просунул руку под живот, фиксируя Тома.
Оскар бил не со всей дури, но всё равно сильно, хлёстко. Том вскрикивал и подвывал, скрежетал зубами. На коже, там, где в неё врезались края ремня, остались яркие, едва не кровавые тонкие полосы, и воспалённая кожа розовела, припухала.
- У тебя наклонности садиста! – выкрикнул Том.
- У меня задатки педагога прошлых лет, когда в учебных заведениях в качестве наказания активно практиковалась порка, - спокойно ответил Оскар, не прерывая порки.
- Но не ремнём же!
- Окей. Для следующего раза приготовлю розги. Думаю, на заказ их можно достать.
У Тома уже вся задница горела. Когда Шулейман дважды попал по одному и тому же месту, он зло, мучительно крикнул:
- Оскар, твою мать!..
- Не надо мою мать.
- Извини…
Том стушевался и опустил голову. Но потом Оскар перестал бить и провёл ладонью по разалевшейся коже, что тоже причиняло боль, раздражало, и Том прошипел сквозь зубы: «Сука…».
- Ты всё ещё о моей маменьке? – поинтересовался Шулейман и снова поднял ремень.
- О тебе! – запальчиво ответил Том и застонал от нового, очередного удара.
Порка продолжалась почти пять минут. Даже когда удары перестали сыпаться и Оскар отпустил, Том продолжил стоять в той же позе.
- Я думал, мы будем не этим заниматься, - произнёс он.
- Мы и будем, - ответил Шулейман.
- Я уже не хочу.
- Хочешь.
- Оскар, не…
Том не успел договорить, потому что Шулейман поймал его бёдра, развёл ягодицы, отчего Том зашипел от вспыхнувшей боли, и прикоснулся меж ними губами, а после провёл сморщенному колечку мышц языком. Том забыл про боль и распахнул глаза под повязкой, забыв и дышать тоже.
Боль по-прежнему жглась, но удовольствие ослабляло её, затмевало, превращало из страдания в острую приправу. Том уронил голову и уткнулся лбом в вытянутые руки.
В прошлом Оскар уже пробовал так сделать, но Том был не готов к такой откровенной, интимной, бесстыдной, неправильной ласке, тогда он так и не смог расслабиться и принять её. Сейчас он тоже не был готов, но в своём положении ничего не мог сделать, не мог вырваться. Да зачем себе лгать?! Тому была до одури приятна эта запретная ласка. А мысль, что у него нет выбора, кроме как принимать её, служила всего лишь успокоением и помогала переступить через внутренний барьер.
Том застонал в голос, когда Оскар начал чередовать язык и пальцы. Тело словно превратилось в расплавленное желе, Том чувствовал только колени и локти, которыми касался постели.
Шулейман выпрямился, расстегнул джинсы и приспустил их вместе с трусами и встал на колени позади Тома, подтянул его к себе. Он приставил головку к тщательно вылизанному, расслабленному, блестящему и скользкому от слюны входу и одним медленным, плавным движением вошёл. Том задохнулся и поперхнулся воздухом, дёрнул руками и застонал, сжимая пальцы в кулаки, впиваясь ногтями в ладони и прогибаясь в спине.
Внутри он был мягкий, податливый, гладкий, восхитительно горячий. Ощущалось, что ждал, хотел, был готов принять. Тонкое тело обхватывало с той идеальной степенью давления, что можно было сказать «как влитой».
Плоть к плоти. В возбуждённой, горячечной пустоте в голове Оскара неуместно появилась мысль, что до Тома он никогда не занимался незащищённым сексом. С самого первого раза и на протяжении всех последующих разнузданных похождений всегда только в презервативе, это был его принципиальный выбор, продиктованный безопасностью, которому он не изменял в любом состоянии. Ещё одно, в чём Том стал для него первым.
Оскар быстро снял с себя одежду, перевернул Тома на спину и снова погрузился в него, снова начал двигаться, быстрее, резче. Слышал, как он постанывает, видел, не видя глаз, что они зажмурены, видел, как он в забытьи дёргает скованными руками, отчего цепь лязгала.