Том кивнул – его действительно отпустило. Как рукой сняло, как будто ничего и не было, только усталость осталась.
- Хорошие таблетки, - сказал он и взглянул на Оскара. – Как они называются?
- Название тебе всё равно ничего не скажет.
Том согласно покивал и затем спросил:
- У тебя есть ещё? Вдруг меня снова перемкнёт.
- Целая упаковка, - успокоил его Шулейман. – И ещё куплю, если надо будет.
Снова покивав, опустив голову, Том помолчал и усмехнулся:
- Другой на твоём месте сдал бы меня в дурку, а ты…
- А я тебя с дурки сдёрнул и расплачиваюсь за это, - закончил за него Оскар.
- Ты бы всё равно не смог меня вылечить, - Том слабо улыбнулся и покачал головой. – Никто бы не смог.
- Можешь не объяснять. Я не сожалею о том своём поступке и не испытываю чувства вины, - пофигистически отозвался Шулейман.
- А жаль.
- Будешь так говорить – в следующий раз не дам таблетку.
- Дашь. Ты же сам предложил мне лекарство. Ты всегда приводишь меня в чувства, когда я начинаю сходить с ума.
Том помолчал пару секунд и, не имея ни желания, ни сил продолжать наметившуюся перепалку, устало вздохнул и сказал:
- Теперь я действительно хочу спать.
Он отодвинулся к подушкам и прилёг. Знакомое состояние, отметил Оскар: в клинике после первого ноября Том постоянно спал и даже потом, уже здесь, продолжал проводить во сне больше обычного. Видимо, процесс слияния вышел на новый виток (сколько их ещё и когда он закончится?), или произошёл скачок этого процесса. Оскар склонялся ко второму варианту.
Шулейман прилёг рядом с Томом, обняв его одной рукой, и Том с готовностью прильнул к его боку и устроил голову у него на плече.
- Я посплю часа два. Разбуди меня в шесть, хорошо? – попросил Том. - Мне ещё поработать надо.
- Вряд ли я вспомню. Не хочешь снять платье?
Том, борясь с нежеланием двигаться, привстал и начал снимать платье, в котором спать действительно было неудобно. Но сонливая лень победила, он оставил платье на уровне колен и снова лёг, закрыв глаза. Шулейман одним движением сдёрнул с него шмотку и бросил на пол.
- Останься со мной, - не открывая глаз, попросил Том.
- Ты спать собираешься. А я что делать буду?
- Тоже поспи.
- Я не хочу спать.
- Тогда просто полежи. Останься, пожалуйста. Побудь со мной.
Том обвил Оскара руками за руку, прижавшись теснее, теплее, и для верности закинул на него ногу. Наглеющий, нередко подбешивающий, но такой трогательный, жмущийся к нему, Оскару, цепляющийся за него так, словно без него пропадёт реальность, пропадёт опора в ней, и он провалится куда-то сквозь кровать. Шулейман помнил, как Том делал так в постели, пока не привык, не раскрылся и полностью не освободился от страхов: оборачивался через плечо в позе сзади; цеплялся за его руки, бёдра, бока; цеплялся за плечи, когда они были лицом к лицу. Сейчас Том хватался за него не так, больше похоже на то, как несмело и одновременно доверчиво прижимался к нему в прошлом году, но всё же вспомнилось.
Оскар тихо усмехнулся себе под нос, глядя на Тома, обвившего его, беззвучно посапывающего у него на плече. Ему не хотелось уходить, даже из принципа не хотелось. А из принципа Шулейман и так никогда ничего не делал – только исходя из своего желания/нежелания. Сейчас желания не было, пусть и следовало бы сбросить Тома с себя и уйти, чтобы не думал, что может командовать и использовать в качестве (не)мягкой игрушки.
- Оскар? – почти засыпая, не открывая глаз, позвал Том. – А ты умеешь петь?
- Тебя опять накрыло?
- Нет. Просто интересно. Вдруг умеешь?
- Колыбельную хочешь?
По лёгкой, блаженной улыбке, озарившей лицо Тома, можно было понять, что он бы не отказался. Шулейман, взял с тумбочки мобильник, выудил из верхнего ящика беспроводные наушники и лично, без церемоний засунул их Тому в уши, приподняв его голову и опустив обратно.
- Слушай, - сказал он, включив первую попавшуюся подборку с классической музыкой, которую интернет выдал по запросу «музыка для сна».
- Мне не нравится, - почти сразу сказал Том.
Оскар переключил на другую композицию, тоже классическую.